Троянская тайна

Ирина улизнула от Глеба в трех кварталах от дома Свентицкого – просто остановила машину и попросила своего пассажира, по совместительству выполнявшего функции телохранителя, купить для нее в киоске свежий номер женского журнала. А когда Сиверов скрылся из вида за утлом того самого киоска, просто запустила движок, включила передачу и дала газ.

Она и сама толком не знала, зачем это сделала. Возможно, этот импульсивный поступок был вызван недавно пережитым в квартире коллекционера Свентицкого потрясением.

Да, отчасти, наверное, так оно и было. До сих пор все эти разговоры о том, что картину, вероятнее всего, расчленили, чтобы распродать по частям, как это иногда делают со знаменитыми алмазами и всемирно известными золотыми украшениями, были в большой степени умозрительными и содержали в себе (на взгляд Ирины, по крайней мере) слишком много допущений – всяких там "если", "вдруг", "поскольку" и "логично было бы предположить". Но, взяв в руки подлинный фрагмент, этот жалкий клочок размером пятнадцать на пятнадцать сантиметров, совсем недавно являвшийся частью варварски загубленного великого произведения искусства, она испытала ощущение сходное с ударом в солнечное сплетение, нанесенным профессиональным боксером-тяжеловесом. Она была почти убита и, честно говоря, плохо помнила, как ушла от Свентицкого. Естественно, что присутствие в машине постороннего – в машине, которую она давно уже привыкла считать частью своего гардероба, и притом частью весьма интимной, – да еще в такой момент, когда она плохо владела собой и едва могла скрывать свои чувства, ей, мягко говоря, мешало.

Кроме того, она слишком хорошо запомнила самоуверенное обещание Сиверова следовать за ней повсюду. То, что для агента по кличке Слепой было простой констатацией факта – вроде того, что, если сунуть ногу под идущий поезд, тот ее непременно отрежет, – Ирина восприняла как вызов. И сейчас ей вдруг показалось, что настало самое время поднять брошенную Сиверовым перчатку.

Тоже мне, супермен!

Она представила, как этот человек-невидимка в черных очках докладывает своему любимому Федору Филипповичу, что она от него ускользнула. Вид у него при этом должен быть как у кота, упустившего мышь, с которой играл добрых полчаса, или у большого глупого пса, забывшего, где зарыл сахарную косточку. А Федор Филиппович, как и полагается высокому начальству, говорит ему нелицеприятные вещи.