Тройняшки не по плану. Идеальный генофонд

Молчим, но в полной тишине чертовка лишь изредка всхлипывает.

— Девочка проснулась, плачет и маму зовет. Думаю, будет только лучше, если вы зайдете, — доброжелательно обращается к нам лечащий врач. Она создает впечатление неплохой женщины. Да и сама по себе… располагает. Вот только я оторваться от заплаканной Агаты не могу.

Она вздрагивает, отталкивает меня и пускается в сторону палаты, на ходу размазывая слезы и потекший макияж по лицу.

— А-ну, стой! Куда? — поймав ее за запястье, дергаю на себя. — Ты себя в зеркало видела? Еще и ревешь белугой, — поправляю ее шикарные, но растрепанные волосы.

 — Ваську испугаешь.

— Она зовет, — хнычет Агата. Непривычно видеть ее слабой. — Я должна…

— Я к ней зайду, успокою, а ты немного в порядок себя приведи и натяни улыбочку, будто все хорошо. А так и будет, верь мне, — подталкиваю чертовку к туалетам. — Давай быстро. Мы будем ждать.

* * *Стараюсь войти в палату бесшумно, чтобы трусливо избежать разговора с малышкой. Не знаю, как успокоить ее в случае истерики, какие слова подобрать.

Сам вызвался посидеть с ней, но теперь тушуюсь. Я не умею обращаться с детьми. До недавних пор не терпел никого, кроме племянников — двойняшек Марка. Но они мои родственники, а Васька…

— Мам? — доносится слабый, тихий голосок и тут же тонет в предательском скрипе двери, что рассекретил меня.

Отпускаю тяжелое полотно, и оно с громким хлопком возвращается в коробку. Придвинув стул, опускаюсь рядом с кроватью малышки. Встречаю ее уставший, болезненный взгляд, замечаю слабые отблески радости на дне зрачков.

Перевожу внимание на бинты и вазофикс на тонкой ручке, спускаюсь к ногам, накрытым простыней. Возвращаюсь к глазам. Потухшим, уставшим, с легкой дымкой полудремы.

— Нет, это всего лишь я, — подшучиваю, но не вижу отклика. Будто в тумане, наблюдаю, как моя ладонь ложится на бледный, холодный лоб Василисы, поглаживает заботливо. Пальцы зарываются в темные пряди на макушке. — Мама скоро будет."

"Малышка пытается привстать, опирается на локоть в повязке, двигает ногой, но следом откидывается обратно на подушки.

Морщится и хнычет.

— Болит ножка, — жалуется сквозь проступившие слезы.

Быть рядом с ней сложнее, чем я ожидал. Я привык к другой Ваське. Вместо бойкой пацанки передо мной сейчас несчастное дитя. И лучше бы она шалила, хихикала, утаскивала и портила мои вещи. Лишь бы не болела.

— Пройдет, но надо полечить, — хрипло выжимаю из себя. Не могу видеть Ваську такой.