Трон императора

А над выжженной плешью холма Расползается липкий туман, И стекает багровая тьма Из оскаленных ртов обезьян! Я бреду под зашедшийся вой, Зарываясь коленями в грязь. И визжит над моей головой Красный коршун по имени «Страсть». Я иду, но не слышу шагов. А по сердцу, водой, холодок. А сиреневый плащ облаков Равнодушно плывет на восток. – Торопись! Торопись! Торопись! — Это булькает воздух в груди. И взирает рассеянно вниз Нашептавший во сне: «Уходи!» А дороги, пусты и черны, Не спеша расползаются прочь.

И белесый огрызок луны Возвещает грядущую ночь. Никогда никого не прощать! Не щадить укрывающий дом! На устах пламенеет печать, А вверху, между камнем и льдом, Бог уснул. Он уснул. Не глядит. Спит, безумные очи закрыв. И не видит, как в алой груди Свежей падали роется гриф. Ветер косо толкает в плечо. Он относит удушливый чад. Где у пламени черный зрачок, Там пути обрываются в Ад. Я один. Ты один. И гоним В никуда: оглянись и падешь! И летят надо мною, как дым, Облака, уносящие дождь. Там живут мои вещие сны. Там пылает божественный взор. Там стоят на плечах Тишины Обнаженные головы гор. Там вокруг только небо и лед. Только небо и облачный бег. Там кончается птичий полет. И качается звездный Ковчег. Там уходят во Тьму навсегда. Задыхаясь, в грязи и поту. И сбегает по склону вода, Та, в которую я упаду!  Сурнаш-Гин оборвал песню и долго кашлял, задыхаясь и отхаркивая мокроту прямо на ковер.

Царь откинул крышку шкатулки, что стояла у его ложа, вынул золотой собственной чеканки и бросил певцу.

– Я проиграл! – признал он, подмигнув Станару.

Сурнаш-Гин подобрал золото, оглядел, попробовал на зуб.

– Царь фальшивый, а золото настоящее, карнитское! – заявил он."

"– Прочь! – добродушно сказал Фаргал.

Стражники схватили певца и выволокли его из царских покоев.

– Будь мы поласковей,– произнес Люг,– и он бы окончательно свихнулся!

– Поэт – не летописец! – улыбнулся Фаргал.

– Нельзя смотреть ему в рот. Кстати, я не держу летописцев! С Сурнаш-Гином говорят боги, а боги не любят довольных, по себе знаю! Нет, пусть он меня ненавидит, но зато не станет забивать мои уши патокой, как прочие! Ты знаешь, Станар, я тоже пишу стихи!

– Мне понравился твой поэт! – вежливо произнес посол.

– Еще бы! – сказал Люг и зевнул.– Я пока помолился Ашшуру, чтобы он послал нам что-нибудь веселое! – сообщил сокт.