Он как раз рассказывал товарищам о своих похождениях в офицерском мундире. Похоже, привез из города пару бутылок вина. Прощаю, заслужил.
Ехала одна. Миша ночевал в городе — следил за порядком.
Боязнь и тревога не то чтобы ушли, но отступили перед дремотным спокойствием. Да, может так случиться, что без меня всё переиграют. И в Зимнем, и на Мойке, у Рылеева. Но тут уж только ждать.
Ждать проще всего во сне…
— Эмма Марковна, приехали.
Приехали на Сенатскую. Была уже половина восьмого утра, сенаторы присягнули.
Но не разъезжались, так как должен был прибыть новый император и члены Госсовета, не являвшиеся сенаторами.
У входа меня ждал Миша. Улыбнулся бодрой улыбкой человека, не спавшего ночь и освежившегося литром кофе:
— Порядок, Мушка. Дополнение к Манифесту отпечатано. Едут!
Действительно, в полумраке Адмиралтейского бульвара показались сани и верховые фигуры.
— Будет новоиспеченный царь, — шепнул супруг, — а вот мамочка заявила, что согласна на ограничение самодержавия, но не согласна об этом слышать.
Я не верила все равно. До той минуты, когда появился император и генералы заполнили зал. Не без затруднений: понадобились дополнительные кресла и скамьи.
В зале было жарко, если не сказать душно. Супруг оказался рядом с начальником, а я — едва ли не на галерке. Слегка подтанцовывала, чтобы не заснуть.
Но все равно пропустила минуту, когда началось чтение нового документа.
«Божиею поспешествующею милостию мы, Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский…» «Понимая волнения и опасения наших верноподданных…» «Преисполненные желания всеобщего благоденствия…» «Понимая недопустимость существующего стеснения помещичьих крестьян…» «Осознав необходимость дополнительных прав для Государственного Совета…» «Необходимость исправления некоторых законов…»
Интересно, как составлялся этот документ? Возможно, как Манифест о вступлении на трон: написал Карамзин, отредактировал Сперанский.
Если в зале кто-то и дремал, то только я. Сенаторы вертели головами и разве что не дергали себя за уши, желая убедиться в реальности происходящего.
Ну да, царь сам себя ограничивает и берется покончить с крепостным правом в течение десяти лет.
Но все же это были слова, пусть и написанные. Требовался поступок.
— Мушка, проснись и лети!
Миша подкрался, дернул меня за рукав:
— Они пришли. Стоят на площади, но не знают, кому вручить.
Я мгновенно вышла из летаргии. Выскочила. Вернулась через десять минут. Как раз когда закончилось чтение.
