Царица

Так, значит, он был активен и днем, и ночью… и (внутренний голос, давно растеряв свое хладнокровие, стал задыхаться, и я вслед за ним)… и вел за мной практически круглосуточную слежку! Ведь он всегда был рядом! Почти всегда, то в одном, то в другом обличье! И всегда лгал! Ну, я и дура! Я зажмурила глаза, отчаянно жалея, что светское воспитание (и строгая юбка) не позволяют мне зажать голову между колен, как настоятельно советует практика борьбы со стрессом и избегания гипервентиляции легких.

– Я думал рассказать тебе сегодня, – вздохнуло чудовище и присело рядышком, но не настолько близко, чтобы мне пришлось с воем отползать.

 – Мне очень жаль.

Сквозь растерянность, отупление и возмущение в мой перевернувшийся мир внезапно прорвался нежный запах роз, которые он небрежно смял. По-хорошему мне бы этими цветами ему физиономию начистить, а не думать о том, как непомерно тяжел становится букет, принесенный в дар любимому человеку и ставший вдруг таким… неуместным. Будь ты хоть трижды монстр.

Я протянула руку и, не глядя на чудовище, быстренько перетащила розы к себе.

Уткнулась лицом в их мягкие, свежие, такие живые, такие настоящие лепестки, вдохнула запах, и мне стало легче. Настоящие! Вот она, правда. Эти цветы – настоящие. А вот он – вряд ли. Кто из них двоих настоящий?! Он просто играл в Сташека, без сомненья, но, может, и в Элана он тоже только играл?! Что я о нем вообще знаю? Он и не вампир даже, как сам признался, к этим я хоть как-то приспособилась!

Внутренний голос в составление домыслов активно включился.

И поскольку он, помимо непрошибаемого хладнокровия, любил впадать и в другую крайность – а именно в самую безобразную истерику, то полузадушенно взвизгнул и испуганно выдал: «А может, он вообще и не он?! В смысле – не мужчина. Кто их знает, этих древних монстров?» Как оказалось, уж точно не я. Я отчетливо хрюкнула, пряча лицо в букет.

– Регина, – заботливым Сташековым голосом, от которого меня традиционно покоробило, произнесло чудовище, – посмотри на меня, пожалуйста.

«Ишь ты, – желчно фыркнул внутренний голос, – психикой нашей хрупкой озаботился. Раньше надо было думать, до того, как посреди дня форму менять стал! Видимо, эмоции его вышибают, – тут же деловито предположил он, – а глаза более всего не стабильны. Помнишь, Сташек ранним утром в очках пришел?»

Чудовище моего внутреннего монолога не услыхало, и оттого моими кивками (как и неторопливо-медитативными раскачиваниями) обеспокоилось:

– Регина, ты дорога мне. Очень дорога.