Царица темной реки

Была она в «городском» платье, зеленом, чуть темнее ее глаз, волосы заплетены в косу, уложенную калачиком на затылке (все здесь так волосы убирали за отсутствием парикмахера. До войны раз в две недели приезжал из района парикмахер, оставался на пару дней и частным образом стриг мужиков и наводил красоту на женские волосы. С началом войны исчез, а поскольку звался он Яков Аронович, о причинах долго гадать не приходится…).

Она прошла вдоль нашего стола, за моей спиной. Никто на нее специально не смотрел, разговоры не примолкли, и начавшееся веселье нисколечко не сбилось, но над столами словно бы пронеслась некая настороженность, напряженность, тут же, впрочем, пропавшая.

Или это только мне показалось, малость хлебнувшему здешних суеверий?

Она остановилась рядом с молодыми. Я впервые слышал ее голос – красивый, певучий. Поздравила молодых, пожелала совета да любви, извинилась, что немного припоздала – с пирогом пришлось возиться дольше, чем рассчитывала. Выслушав их благодарности, непринужденно спросила:

– Можно уж, сяду там, где приглянулось? Места, я смотрю, много.

– Сделайте такое одолжение, – церемонно ответил старший Гнатюк.

Она шагала совсем недолго: остановилась между Игорем и Семой Полыниным, положила ладонь на скамейку и ослепительно улыбнулась:

– Не возражаете, если я здесь помещусь?

Улыбаться она исхитрялась так, словно улыбка предназначалась сразу двум моим ореликам. Там и в самом деле хватало места – и они торопливо раздвинулись, наперебой принялись выставлять перед ней чистую посуду, а незнакомый мне пожилой мужик, виночерпий в нашем конце стола, налил ей ярко-рубинового питья в большую старомодную рюмку с полустершимся золотым ободком.

Приподняв ее на уровень глаз, она громко сказала: «За здоровье молодых!» – и осушила, не чинясь и не закашлявшись. Неторопливо закусила ломтиком свежекопченой колбасы.

Щеки у нее чуть раскраснелись. Оба моих орла, видел краем глаза, чуть ли не синхронно повернулись к ней с тем самым чуточку дурацким видом, когда мужик изо все сил притворяется, что не пыжится, а сам как раз пыжится, разве что не квохтает, как голубь перед голубкой.

Понять их можно: до этого я видел ее только издали на реке и на улице, а сейчас, сидя в шаге от меня, она оказалась и вовсе очаровательной.

Однако расклад оказался ясен с самого начала: чуточку демонстративно отвернувшись от Семы, не гася улыбки, сказала Игорю с ноткой кокетливого восхищения:

– А я вас видела, когда вы ехали на этом железном чудище.