Поздно… К тридцатому году Алеся в полную силу вошла, так что опустела река и стала Алесиной речкой…
– Как хотите, а чего-то я упорно не понимаю, – сказал я. – Как это так «люди подчинились»? Места у вас, конечно, глухие – но все равно и советская власть имелась, и вы со всеми полномочиями…
– Да какие тут полномочия… – угрюмо произнес он. – Я вам не сказал еще… Люди мерли, понимаете? Я тут подсчитал: за все время она девятнадцать человек сгубила, это только деревенских, не считая еще двух и вашего сержанта.
И четырнадцать из девятнадцати – в первые пару лет, когда власть свою над рекой утверждала. Причем одиннадцать из них как раз и стояли у нее на дороге. С характером были люди, решительные, и сами ей противостояли, и люд на это подбивали. Когда их не стало, люд помаленьку и смирился. Взагали, двадцать две жизни… я не говорю, «у нее на совести», потому что нет у нее совести, давно это ясно стало…
– Двадцать две… – повторил я за ним и чуть ли не крикнул запальчиво: – Тогда тем более следовало…
И осекся, замолчал, кое-что сообразив…
– Поняли, сдается мне, товарищ старший лейтенант, – горько усмехнулся старшина.
– Вот взять вас самого… Сержанта вашего она загубила, тут сомнений быть не может. Или все же сомневаетесь?
– Не сомневаюсь, – глухо сказал я, глядя в сторону.
– И не предприняли ничего, – сказал он без малейшей укоризны, просто-напросто бесстрастно констатировал факт (мне от этой бесстрастности нисколечко не стало легче). – Ну в самом деле, что тут предпримешь? Нету ни малейших законных оснований ее арестовать и завести следствие.
Не говоря уж про то, что никто в районе – и ваши офицеры тоже – ни моей, ни вашей правдочке не поверят, за шаленцев примут или решат, что это у нас от самогону… Вот так же и тогда было. Она ж никому нож под ребро не всаживала и в окно из обреза не стреляла, как наше кулачье в свое время любило. Всегда одно и то же – или тонули люди, или сгорали в одночасье от странной лихорадки, насчет которой районный доктор только руками разводил и помочь ничем не мог, хоть и уколы делал, и лекарства давал.
Ни улик, ни доказательств, ничего того, что в нашем мире имеет силу. Только вот мир вокруг уже не вполне и наш… Думаете, мы все молчали по углам, как мыши под метлой? Да нет… Говорил я в свое время долго и откровенно и с председателем сельсовета, и с одним еще серьезным человеком. На том и сошлись: что нет никакой возможности ни закон в ход пустить, ни советскую власть употребить.
