Царский витязь. Том 2

Ворон смутился, довольно смешно.

– Я его просто… от похабства отвадить…

– Ты тогда был молод и глуп, сын. Ты и теперь ещё дурак, хотя мнишь себя взрослым. Разумей ты как следует, что творишь, на Златовом орудье за тобой остались бы не мертвецы, а десяток благодарных друзей. И не говори мне, что это недостижимо. Трудов, правда, изрядно побольше. Ты даже не представляешь насколько. Особенно когда дело касается не долбней вроде Лигуя, а людей высокопоставленных, могущественных, умных…

– Значит, то орудье я мог лучше исполнить?

– Тогда – не мог.

Ты, в конце концов, был там один. Да и не всякий враждебник сто́ит возни. Многие, узнав Лигуеву судьбу, от зла отскочили. Значит, ты дело сделал на славу. А для большего, сын мой, нового предела нужно достичь и душу изранить, одолевая… Э, да мы уже пришли?

Ластушкин откос был громадным лбом красноватой земли, высунутым в залив. Раньше здесь гнездились в норках земляные ласточки, однако людям нравилось иное толкование. Жених назвал суженую милой ластушкой, попрощался, ушёл с Ойдригом воевать Коновой Вен… ну и пропал где-то в северных чащах.

Терпеливая невеста ждала его, год за годом поглядывала с обрыва. Так и состарилась.

Откос был что крепостная стена, высокий, величественный. А крутой! Местами наружу до сих пор казались обледенелые камни. Вниз глянешь – голова кру́гом. Ногой топнешь у края – зашуршит ручеёк текучего снега, наберёт мощь, помчится лавиной. Надо на лыжах летать, как птица на крыльях, чтобы не забояться через тот край толкнуться кайком.

Двое мораничей остановились на самом верху, вывесив над пустотой носки лыж. Каждая новая буря по-новому ваяла облик Ластушкиного откоса. До голой земли избивала прежние тропки, вылепляла новые, заманчивые. Пока не испробуешь, не поймёшь, насколько опасные.

Ветер первым наметил себе путь. Пригнулся, бросился вниз. Полетел впереди снежного вихря, длинным клубом вставшего за плечами. Ненадёжные пласты расседались под лыжами, падали целиком, лишая опоры, но там, где отверзались белые пасти, котляра уже не было, он легко мчался вниз, и снег, раздражённо шипя, оседал вхолостую, не мог его перенять.

Прыжком одолев последнюю осыпь, Ветер покромками лыж взре́зал пухлый уброд, воткнул каёк, оглянулся. По откосу плыло облако мерцающей пыли. Вниз докатывались косматые языки, уже бессильные достать и убить.

Из груди само вырвалось:

– Славься, Владычица!

– Славься, – отозвался голос Ворона.

Ученик стоял рядом, тёмная тень в медленно оседающей туче.