Цепи его души

А комната и впрямь была уютной. В отличие от смежной, в которую вела наглухо закрытая дверь, эта выглядела очень светлой. Все оттенки зеленого, от светло-зеленого до изумруда на темной подушечке, наводили на мысли о лете. Особенно сейчас, когда сквозь раскрытые портьеры в спальню втекал солнечный свет. Я поднялась, подошла к окну, глядя на искрящийся снег. Такой хрустит под ногами, пока ледяной воздух пощипывает лицо.

Мороз я любила не меньше снегопада или дождя, летнего зноя и звенящей осенней прохлады, капели, наполненной свежестью или неожиданных холодов, когда аромат сирени сводит с ума.

В городе они не настолько яркие, как на природе. Там, где над головой смыкаются кроны деревьев, образуя живую крышу. Шелестящую на ветру, в такт негромкому шуму реки, идущей вдоль берегов. Усилием воли прогнала мысль о нашей с Эриком поездке и поцелуе. Жаль, у меня не было времени выбираться на природу, да и экипаж за город стоил столько, что позволить себе это я не могла.

— Доброе утро, Шарлотта.

Услышав его голос, сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони.

Вчера я пообещала себе (или это было уже сегодня?), что не стану больше из-за него плакать. Не пролью ни слезинки. Их достаточно пролилось, пока я сидела в комнате после нескольких безуспешных попыток выйти: невидимая стена не пускала меня, хотя мисс Дженни совершенно спокойно зашла и вышла, а потом снова зашла, когда ей потребовалось. Умение открывать двери лапами, видимо, досталось кошке из предыдущей суровой жизни, когда нас не было друг у друга.

Плакала я, правда, не из-за клетки. Ну или не только из-за нее.

Разбирая платья, подсознательно ждала, что Эрик вернется. Наверное, развесить их можно было бы гораздо быстрее, но я разглаживала каждую складочку. Устроила на спинке кресла послужившее мне накидкой покрывало, потом аккуратно сложила его на сиденье. Время шло, а Эрик не шел, и с каждой минутой я все отчетливее понимала, что он уже не придет. Зачем ему ночевать в своей комнате, если есть Камилла? Камилла, готовая исполнить любую его прихоть, любую фантазию.

Пусть даже самую жестокую.

Сейчас эта мысль не вызывала во мне ничего, кроме какой-то горькой усталости, но тогда, вернувшись из ванной, я безвольно оставила дверь между нашими комнатами приоткрытой. Ворочаясь, прислушивалась к каждому шороху, к каждому звуку, чтобы уловить даже самый тихий, но так ничего и не услышала. Он остался с ней, и это было настолько больно (куда больнее прочего), что я не выдержала и заплакала. Глухо, в подушку.