Цианид

Возможно, на свое сердце, или на судьбу, или на время, которое рано или поздно превращает тебя, короля жизни, в беспомощного старика.

– Ты в порядке? – спросила я, сжимая его руку. – Не переживай так, все будет хорошо. Твое сердце все выдержит.

– Да чтоб его! Как же так, матерь божья, – и он снова стал плакать и бормотать.

– Не волнуйся, ты выкарабкаешься. Ты всегда был крут, папа.

– Да я не о себе переживаю, – ответил он, сжимая челюсти так, что заходили желваки. – Не о себе. А о тебе.

– Обо мне? У меня все хорошо.

Отец заглянул мне в глаза и вдруг спросил, утерев мокрое лицо широкой ладонью:

– Этот парнишка – он добр к тебе?

Я ожидала какого угодно вопроса, но не такого. Доброта для отца всегда была чем-то бессмысленным и не стоящим внимания, как старые башмаки или просроченный кефир. И тут вдруг, лежа на больничной кройке, весь опутанный датчиками, с кислородной трубкой в носу, он поинтересовался, добр ли Митчелл.

– Думаю, он любит меня.

– Я не спрашивал, любит ли, – перебил меня отец, впрочем, беззлобно.

 – Мне интересно, добр ли он. Любовь – вещь грязная, непостижимая, переменчивая, как оборотень, как холодная морская тварь. Но доброта – это другое дело. Доброта есть доброта. Она проста и понятна, как золото или хлеб. Только доброму человеку и можно доверить свою дочь. Не умному, не богатому, не знатному, а доброму. Добр ли к тебе он?

– Да, он добр, – ответила я, нисколько не сомневаясь в ответе.

Отец удовлетворенно кивнул, задумался. Нашел мою ладонь и вновь крепко сжал обеими руками.

– А теперь скажи мне вот что. Если бы ты могла поступить по совести, но при этом должна была бы вдребезги разбить сердце любимого человека, что бы ты выбрала? – спросил он.

– Что ты имеешь в виду?

– Просто скажи стоит ли справедливость одного вдребезги разбитого сердца?

Отец так крепко сжал мою ладонь, что мне стало больно. Что-то грызло его изнутри, не давало ему успокоиться, мучало и тяготило, и, желая ободрить его, я сказала:

– Если справедливость означает счастье многих сердец, а разбитым будет только одно, то я выбираю справедливость.

Он снова заплакал, горько и тяжело. Потом кое-как взял себя в руки и ответил:

– Что ж, тогда я сделаю все, чтобы выйти отсюда на своих двоих. И не успокоюсь, пока не сделаю то, что надо сделать. Видит бог.

– Может, расскажешь, что случилось? – спросила я, вконец разволновавшись.

– Скоро, – ответил он. – Совсем скоро. А теперь ступай, милая. Я совсем без сил, а мне еще понадобится мое проклятое сердце.