Цианид

Ты травмирована, но почему думаешь, что для меня это будет проблемой? Тебе больно, но почему я не могу разделить с тобой эту боль? Ты проходишь через сложный период в своей жизни – но почему ты решила, что это делает тебя хуже тех, у кого нет никаких проблем? Меня не напрягает, что мы год не будем заниматься сексом. Или два. Или столько, сколько нужно. Не напрягает помогать тебе справиться с этим. И меня совсем не пугает этот период в нашей жизни. Это период, Несса, это не навсегда. Я не сторонник теории «все пропало».

Ничего не пропало, пока солнце светит.

Я перевела взгляд на окно. Солнце, словно подыгрывая Митчеллу, вышло из-за туч и теперь освещало застывшие на стекле капли. Но оно было тусклым и меланхоличным, как улыбка суицидника.

Я ничего не ответила. Не знала, что тут можно ответить.

– Давай сделаем так, – предложил Митчелл, коснувшись моего лица. – Я съезжу в город за едой, раздобуду тебе что-то вкусное. Займет полчаса-час, там жуть, что творится. А когда вернусь, ты окончательно придешь в себя и скажешь, что ты решила.

– А я не приму твой ответ сейчас, – сказал он спокойно.

Он на удивление хорошо держался. Или просто начал понимать, что я говорю резонные вещи. К черту эмоции. Это было лучшее, что я могла ему предложить.

– Боюсь, у тебя нет выбора, – сказала я. – Прощай, Митчелл.

Прощай, лучшее, что со мной случалось.

Митчелл поцеловал меня в лоб, сказал, что не будет прощаться, и ушел. И внезапно в комнате стало пусто.

В моем сердце стало пусто. Моя жизнь стала пустой. Черный, невыносимый вакуум заполнил все. Я выбралась из постели и подошла к окну, едва шевеля туго перебинтованными ногами. Я пыталась осмыслить все, что произошло. Я пыталась осмыслить, что между ним и мной все кончено.

В комнате остался едва уловимый запах его одеколона. На моем лбу тлело прикосновение его губ. В сердце засели его слова – все до единого, которые он сказал, пытаясь изменить мое решение. Но его самого здесь больше не было.

Матерь божья, все правда кончено.

Я вцепилась пальцами в подоконник, сглатывая слезы. Воспоминания пролетели вихрем перед моим мысленным взором, и какими же яркими они были. Это было лучшее кино на свете. Вот мы с Митчеллом впервые заговорили, стоя под козырьком дома, идет дождь, его волосы промокли, и еще он смотрит на меня так, будто внезапно узнал во мне знакомого человека… Вот мы с ним впервые оказываемся в одной машине.