– А знаешь, – он поднял на меня свои пронзительные глаза, слегка улыбнувшись. – Я ведь тоже не понимаю тебя. Но это не мешает мне… продолжать хотеть быть рядом с тобой.
– Витя…
– Прости, если злишься насчет отца, – прошептал Шестаков. Я присела рядом и осторожно взглянула на мальчишку, что знала бесконечное количество дней. Кажется, Вселенная вращалась только тогда, когда он смотрел на меня, брал за руку и дарил эту самую улыбку. Я вдруг ощутила невероятную физическую потребность вновь стать его эпицентром. И эта потребность испугала, словно тонкий лед под ногами, дающий трещину.
– Рита, – Витя повернулся и потянулся к моей руке, однако буквально в паре сантиметров остановился. Его ладонь повисла в воздухе, не решаясь дотронуться.
– Я… запуталась, – произнесла, не сводя глаз с Шестакова. Под ребрами бушевал океан чувств, я слышала стук ожившего сердца. Клянусь, в эту секунду его ударов было больше ста сорока, и все они предназначались одному человеку.
– Дай мне шанс доказать тебе, что я… до сих пор… принадлежу тебе?
Я ничего не ответила, молча смотрела на Витю, пыталась понять, в какой момент окончательно сдамся.
И он словно понял, что стены разделяющие нас давно разрушены, словно увидел свет в конце туннеля: медленно поднял руку, затем коснулся моей щеки. Я видела, как тяжело дышал Шестаков, как разомкнулись его губы, как в глубоких изумрудах мелькнула искра надежды.
Именно такие чувства испытывает человек, когда видит берег, что до этого казался чем-то нереальным. Он пытается грести чаще, настойчивей, глотает воздух, шепчет молитву, пусть и никогда не верил в Бога.
Когда силы почти на исходе, когда ты едва не тонешь, но понимаешь – спасение буквально в паре метров, невозможно отступить. Именно таким взглядом смотрел на меня Шестаков, словно я была той надеждой, ярким светом маяка посреди бескрайнего океана.
– Рита, прошу тебя, – его голос сделался настолько тихим, словно Витя боялся спугнуть неожиданную теплоту, что витала вокруг нас.
– А если кто-то опять решит очернить мое имя? – сглотнув, спросила я.
В конце концов, доверие – вещь хрупкая. Оно подобно вазе, которую хоть и можно собрать по осколкам, посадить на клей, восстановить внешнюю форму, однако в исходное состояние вернуть разбитый фарфор невозможно. Я боялась, что наша новая ваза опять разобьется.
– Я понимаю, – кивнул Шестакова. Его рука скользнула по моей скуле, опускаясь вниз и, наконец, отдаляясь от меня. – Поэтому прошу, давай будем честны друг с другом.
