— Как добралась?
— Хорошо.
Я жадно всматриваюсь в его черты, силясь не разреветься. Близко посаженные карие глаза, глядящие на меня с добротой. Крупный нос «картошкой», высокие скулы и квадратная челюсть. Над лохматой правой бровью протянут глубокий шрам. В детстве он пугал меня байкой: якобы схлестнулся в схватке с медведем и заработал этакий боевой трофей. Мама же быстро его разоблачила, поведав о неудачном походе в баню. Оступился на скользком месте, упал, очнулся — гипс на лодыжке и этот шрам.
— Бриться перестал? — дрогнувшим голосом спрашиваю я и тянусь к его лицу. Улыбающийся рот густо обрамлен седеющими пышными усами и бородой.
— Лицу теплее. Не окоченела в тряпочках своих? Ц-цх! — окидывает мое московское обмундирование беглым взглядом и порицательно качает головой. — Бегом в машину, а то в сосульку превратишься!
Его фигура, высокая и непоколебимо прямая, точно дубовый ствол, источает ауру неиссякаемой выносливости. За этим крупным северным мужчиной, если верить маме, в молодости бегали толпы невест со всех уголков страны.
После ее кончины он никого себе не нашел и даже не пытался.
Папа берет мои вещи, провожает до старенького зеленого внедорожника. Перед тем, как запустить меня в салон, он копошится в багажнике, достает одеяла и утепляет пассажирское кресло.
— Прыгай скорее, — дает добро, как следует обустроив для меня сидение.
— Спасибо.
Насладиться видами родного края, усеянного сопками, не удается — за окнами белым-бело.
Поражаюсь, как папа умудряется что-то видеть впереди. Дорога до дома занимает больше времени, чем я думала, но за непринужденной болтовней оно пролетает незаметно.
Правда, когда он объявляет, что мы приехали, и я выхожу из машины, то не узнаю местность. Но перед тем, как с разинутым ртом повернуться к проглядывающимся сквозь пургу очертаниям приземистого деревянного дома в окружении высоченных деревьев, проваливаюсь по колено в сугроб и ору от неожиданности и холода.
Папа мчится мне на помощь, вытаскивает из снежного капкана и падает на колени, старательно отряхивая мою ногу от снега.
— Балбес старый, думал, все расчистил… — чертыхается на себя.
— Н-не страшно, — стуча зубами и ежась от говорливого неугомонного ветра, я беру его под локоть и тяну вверх. — Под-днимайся.
— Дочка, прости.
— Пап, а мы куда приехали?
— Я теперь живу здесь.
У меня мозг подмерз — не сразу осознаю суть сказанного им.
