Ты мой закат, ты мой рассвет

Глава тридцать четвертая: Йен

Мы открываем шампанское под бой курантов.

На столе куча дорогих напитков, но мы с Антоном решили встречать Новый год старым проверенным «Советским», хоть Ольга сразу говорит, что для нее это «слишком винтажно» и демонстративно пьет только то, что сама же и привезла: какое–то сухое вино в бутылке с французским флагом.

Я только обмакиваю губы в шипучий напиток и слизываю его краешком языка. Рассказ матери просто «вычеркнула».

Возможно, я подумаю об этом потом, когда все разъедутся — и мы с Антоном останемся наедине.

Возможно, просто забуду.

Главное, что сейчас мне хватает моральных сил улыбаться всем вокруг и корчить слепую дурочку. Я делаю это не для них. Не потому, что хочу обеспечить чей–то душевный комфорт.

Я берегу свою маленькую семью.

Не хочу, чтобы наш первый с Антоном и Фасолиной Новый год превратился в разбор полетов под звуки салютов.

Когда ставлю бокал на стол, муж его быстро заменяет на тот, что с безалкогольным.

Пока заворачиваю Добби в плед, Антон выносит во двор коробки с салютами и фейерверками.

Уже на улице, когда где–то вдалеке над Северной столицей сверкают огни праздничных салютов, и над крышей нашего дома раскрываются «зонтики» фейерверков, я жмусь мужу под подмышку, как маленькая размахивая длинной палочкой бенгальского огня.

— Вот, — Антон протягивает свернутый в четверо лист формата А4 и забирает плед с котом.

На обратной стороне пара смешных рисунков. Я видела этот лист раньше — Антон носится с ним уже неделю и все время что–то чертит, пишет и рисует, не давая заглянуть даже глазком.

— Там какая–то хитрая экономическая схема отмывания денег? — пытаюсь пошутить я.

— Хитрая схема как потратить кучу денег, — сарказмирует муж. Разворачиваю страницу.

В рваном свете салютов не особо видно, но я успеваю различить контуры проекта дома. В том виде, как его мог бы нарисовать не архитектор.

Два этажа и мансарда со стеклянной боковой крышей.

Несколько комнат на втором этаже, две из которых — смежные.

Та, что меньше, помечена смешной детской рожицей.

— Это детская? — Не реви, дурочка, просто не реви!

— И место под качели во дворе?

Реву, и слезы потихоньку мерзнут прямо на коже.

— Это. — тычет пальцем в одинокое дерево, — твоя дохлая елка, а не сад.

— Где одна — там и две.

— Ты вечный больной оптимист.