Ты мой закат, ты мой рассвет

Но я не сказал ни слова неправды — сам был удивлен, когда пришел искать помощницу по дому и ожидал получить женщину почтенных лет, которая умеет делать все и знает, что такое порядок в доме. Честно говоря, Марина даже на собеседовании не произвела на меня впечатления, но кто я такой, чтобы оценивать возможности человека с его слов? В конце концов, не языком же она должна была работать, а увидеть ее в деле можно было только опытным путем.

Очкарик рассеянно улыбается, мотает головой, но скорее в ответ на собственные мысли, которые не решается озвучить.

Кот вертится возле ее ног, но с некоторой осторожностью. Все–таки успел отвыкнуть.

Очкарик медленно и осторожно присаживается на корточки, гладит его между ушами и обиженным голосом отчитывает:

— Вот так, вот такая она — кошачья верность. Раз тефтельками не накормила — и прошла любовь.

Добби садится и слушает в оба локатора. Я бы и поспорил, что эта мелкая белая зараза все прекрасно понимает. По крайней мере, морда у него совершенно осмысленная. Вот открыл бы рот и процитировал Ницше — я бы ни хрена не удивился.

— Все хорошо? — тянусь к жене, когда она берет кота на руки и так же осторожно поднимается. Морщит нос как от какого–то дискомфорта. Или мне только кажется? — Очкарик, давай–ка ты закончишь напрягаться и просто сядешь.

— Антон, мне уже тошно лежать и сидеть, — канючит она. — Я хоть по дому похожу, можно? Ну чуть–чуть, до лестницы и назад. Все тут потрогаю. А то… как в гостях, честное слово.

У нее такой несчастный вид, что я в который раз мысленно прошу этого чувака на небесах все–таки дать мне сына. Я с двумя плаксами не справлюсь. Разведут мокроту в четыре ручья — я же не выдержу и на хрен угроблю все воспитание.

Представляю эти тощие, как хвост нашего Добби, косички со смешными резинками — и рожа снова как у того зеленого чувака из «Рождественской истории».

— Не знаю, о чем ты сейчас думаешь, — трется об мой подбородок малышка, — но продолжай об этом думать. У тебя очень счастливое лицо.

— Тебе показалось, — фыркаю я.

— Муж, мы дома. — Очкарик обхватывает мои щеки узкими прохладными ладонями.

Не знаю, как у нее это получается, но пяти слов оказывается достаточно, чтобы я и правда почувствовал, что дома. Снова там, где меня принимают как есть.