Ты мой закат, ты мой рассвет

Смотрю то на свои руки, в которых до сих пор сжимаю полотенце, то на осколки тарелки, один из которых, как нарочно, упал той самой винтажной печатью вверх. Как будто я хоть на секунду могла забыть о том, насколько все это важно и дорого.

— Господи… — Я прижимаю ладонь к губам, присаживаюсь на колени и так тороплюсь поднять кусочки, что сразу же режу ладонь острым краем.

— Йени. солнышко, прекрати немедленно!

Мать силой заставляет меня подняться, уходит в коридор и тут же возвращается со своей сумочкой. Ася в ее руках продолжает спать, как ни в чем ни бывало.

— Там есть хлоргексидин, вата и бинт. Йени! Заторможено киваю.

Мама всегда во всеоружии. Сколько себя помню, даже когда была совсем маленькой, падала и разбивала колени, у мамы был при себе антисептик, вата и все остальное, чтобы справиться с царапинами и ссадинами.

Но прежде чем заняться своим порезом, сжимаю руку в кулак, чтобы немного сдержать кровь, и все–таки собираю осколки разбитой тарелки.

А когда дверь открывается и перед моим носом появляются знакомые туфли, в груди становится очень туго и больно.

Я не знаю, как теперь посмотреть в глаза свекрови.

Не представляю, что сказать и какими словами оправдать свою неосторожность.

Но придется это сделать, потому что я действительно виновата.

В тишине кухонных стен ее взгляд буквально прокалывает меня насквозь.

Это не злость, не негодование.

Это… сбывшееся ожидание? Как будто она смотрит на меня и думает: «Что и требовалось доказать: неуклюжая, больная и ненужная».

Так же молча, не произнося ни единого звука, забирает осколки тарелки из моих рук. Осматривается, находит Асино полотенце и заботливо укладывает все туда.

— Это просто тарелка, — вступается за меня мать. — Даже если она дорогая и единственная в своем роде — она не стоит всей этой трагедии.

Руки свекрови замирают над свертком на несколько замороженных секунд, а потом она поворачивается ко мне и тихо, но очень жестко спрашивает:

— Разве я разрешала это трогать?

Я всегда боялась, когда со мной разговаривают вот так: словно я самый ужасный человек на земле.

Родители никогда на меня не кричали и никогда ни за что не ругали. То ли я была такая меланхолия с рождения, то ли у моих родителей случалась какая–то воспитательная магия, но обычно, если я давала повод, мне хватало просто осуждающего взгляда матери или отца. Пары слов о том, что они меня будут любить, но сегодня я их очень разочаровала.