Ты мой закат, ты мой рассвет

И даже когда случилось… то, что случилось, не помню, чтобы он как–то сюсюкался со мной. Только однажды, когда я проснулась ночью потому что приснилось лицо со шрамом, пришел ко мне, обнял крепко–крепко и сказал, что тот человек меня больше никогда не обидит. И никого вообще не обидит.

Антон сам вызывает такси, и мы едем в аэропорт в полной тишине.

А мне вдруг так много хочется ему сказать, что молчание становится невыносимым и почти болезненным.

Я не знаю, поступаю ли правильно, оставаясь здесь.

Я не знаю, что будет с ним, когда он вернется в свою простую и понятную жизнь, где не нужно ни с кем нянчиться, как с маленькой.

Знаю только, что, когда до прохождения контроля остается пара минут и мы стоим друг напротив друга на расстоянии метра, у меня болит все, каждая клетка тела. И под кожей лица сводит судорогой каждый нерв — так хочется кричать, плакать и бесконечно говорить, как мне страшно снова остаться одной.

— Очкарик, — Антон все–таки делает шаг ко мне — и я, хватаясь за этот сигнал, тянусь к нему, обнимаю так сильно, что где–то в плечах мышцы сводит тупой ноющей судорогой. — Пообещай, что ты будешь сильной, хорошо?

— Я не хочу тебя контролировать. — И как–то с усмешкой добавляет. — Да и не смогу.

— Я справлюсь, — говорю тихо–тихо, и собственное горячее дыхание обжигает губы.

— Только… пожалуйста… — Так трудно просить о том, на что не имею права. Но без чего мне точно хана.

Вместо ответа он тоже обнимает меня и скупо, очень по–мужски, куда–то в волосы на затылке:

— Возвращайся, писательница, я тебя жду.

Глава одиннадцатая: Антон

Некоторые вещи, которые делаем потому что правильно, хочется затолкать в задницу тому умнику, который их придумал. Потому что между «правильно» и «хорошо» — пропасть в расстояние от Москвы до Петербурга.

И то, что в самолете казалось просто легкой меланхолией, после посадки превращается в тупую тоску.

Мужчины не скучают, не плачут, не испытывают горечи расставания.

Нам нельзя. Потому что ты либо сильный крутой самец, либо простой смертный, которого раздавят, стоит показать слабость.

Я разучился показывать чувства.

А со временем перестал их испытывать, потому что пока ты ни от кого независим, пока тебе срать на всех и вся и во главе угла только собственный комфорт — тебя не достать, не сломить и не зацепить.