Ты мой закат, ты мой рассвет

Наворачивала бы круги, словно Женя Лукашин, пританцовывая на ходу и приговаривая: «Надо не быть дурой, надо просто не быть дурой…»

Антон выходит, обходит машину спереди.

Открывает переднюю дверь.

Протягивает руку, помогая выйти пассажиру.

Как последняя трусиха закрываю глаза, хотя уже все равно успела увидеть край женского сапога на высоком каблуке.

Это просто дурная голова и больная фантазия.

Может, он ночевал у родителей, приехал с мамой, чтобы помогала украсить дом, пока нерадивая жена никак не может навести порядок в голове.

Это, очевидно, молодая женщина «журнального вида».

Подтягивает к нему за руку, словно это не рука — а пружина, и не быть ближе просто невозможно, потому что существует законы физики.

Снова закрываю и открываю глаза.

И коробка с игрушками падает на землю с каким–то очень печальным стеклянным звоном.

Грохот перетягивает на меня внимание.

Антон поворачивает голову, его спутница тоже. Раздраженная и явно недовольная, потому что все это выглядит так, словно я — злая мачеха, которая испортила Золушке романтический момент перед самым боем курантов.

Она красивая. Я бы хотела найти какой–то изъян в безупречной коже после солярия — или курорта, кто знает? — но у меня не получается. И даже не хочется злиться. Я же знаю, что в своих круглых очках и после бессонной ночи и парочки панических атак выгляжу как маленькое чудовище из рекламы какого–то противогриппозного препарата. Иллюзии на счет внешности у меня закончились еще в старшей школе. А еще она выше меня. С более ухоженными волосами и ярким лаком на длинных ногтях.

Нужно что–то сказать, кажется, но вместо того, чтобы придумать какую–то подходящую шутку, присаживаюсь, ставлю перевернутую коробку и подбираю разбросанные вокруг осколки шаров. Разбилось не так много, все же не зря я натолкала в коробку столько бумаги, что она трещала по швам.

Пара шаров скатывается к ногам.

Кладу их внутрь, бережно перекладываю газетой. Подбираю пару осколков. Режу палец.

Хочется, чтобы было больно, когда над порезом как–то сразу выступает темная капля крови, быстро превращается в толстую нитку и стекает на тыльную сторону ладони.

Я всегда очень боялась боли.

Мне хочется, чтобы прямо сейчас та часть моего мозга, которая отвечает за это чувство, дала сбой и заработала на предельных мощностях: чтобы я начала кричать, реветь, говорить, что умру, если меня не отвезти в больницу.

Только горько за разбитые игрушки.

Скрип снега под твердым торопливым шагом неприятно режет слух.