Ты мой закат, ты мой рассвет

— Антон, а вы предохранялись? — слышу встреченный вопрос. — Потому что в первом триместре…

Глава двадцать четвертая: Антон

Нужна пара секунд, чтобы переварить эти слова и связать их с бледно–зеленым цветом лица моей жены.

У нас классический секс–то, смешно сказать, был всего пару раз. А потом как–то… Ну, минет не считается.

Мы не предохранялись только в самый первый раз, но это было месяца два назад. И потом накануне перед свадьбой, но тогда у нас был почти что забег на выживание, и я совершенно точно не кончал в Очкарика.

— Антон? — слышу настойчивый голос матери.

— Ты правда думаешь, что я буду обсуждать это? — почему–то злюсь.

— Можешь не обсуждать, но имей ввиду, если все это время твоя жена принимала хотя бы часть лекарств, которые, как я думаю, она может принимать, то беременность сохранять нельзя.

«Да я вообще, блядь, не планировал детей в ближайшее время!» — ору про себя, благодарю мать за помощь и быстро кладу трубку.

Какие, на хуй, нам еще дети сейчас?!

Если бы Йени залетела, то за два месяца уж наверняка бы заметила симптомы.

А если знает, что залетела, какого хера молчит?

Выжидает срок побольше? Чтобы не делать аборт? Пара моих приятелей именно так и влетели на всю жизнь, став отцами, потому что их никто не спрашивал. Потому что так заведено в нашем обществе: если женщина хочет родить — мнение мужчины никого на хер не волнует. Хочешь ты быть отцом, не хочешь, готов ли материально, готов ли морально — срать, если женщина решила рожать.

Я возвращаюсь в комнату со своим шейкером. Обычно колочу туда спортивный коктейль, но и для промывания желудка подойдет. Очкарик безропотно выпивает половину, делает перерыв и пьет остальное, а через пару минут, как ужаленная, вскакивает на ноги и несется в ванну, откуда через пару секунд раздаются характерные звуки.

Я еще раз мысленно подсчитываю срок.

Два месяца. Даже хорошо помню день, потому что тогда пришел задолбаный, уставший и злой, и все случилось так… быстро и неожиданно, что останавливаться просто не захотелось.

Писательницы долго нет, и я сам иду за ней.

Она сидит на краю ванной, взъерошенная и испуганная. А когда видит меня, виновато поджимает губы.

— Прости, что снова все порчу, — говорит немного заплетающимся языком. — Наверное, это просто нервы.