Ты мой закат, ты мой рассвет

У нее немного расширены зрачки.

Я стараюсь — очень стараюсь подавить злость, но на всякий случай просто запрещаю себе открывать рот.

Может, это из–за встречи с тем уродом? Она выглядела расстроенной.

Или я снова что–то не то сказал? Не сказал вообще? Не так посмотрел? Не так, сука, дышал?!

Очкарик, пошатываясь, идет в ванну, настойчиво отказываясь от моей помощи. Ее рюкзак лежит на тумбе около двери.

Я знаю, что поступаю хреново, но хорошим понимающим и добрым я не был никогда.

И в жопу все, когда речь идет о нашей семье и обещании Очкарика.

Я знаю, что она умеет врать. Знаю, что она БУДЕТ врать и притворяться ради того, чтобы поддерживать видимость нормальной семьи и здоровых отношений. Но я не хочу быть слепым идиотом. И точно не готов строить жизнь с женщиной, которая даже не пытается…

Я слышу шаги за спиной, когда протягиваю руку к ее рюкзаку.

Пауза, во время которой поворачиваюсь и вопросительно жду ответ на невысказанный вопрос, что это все–таки было. Может быть, она признается, что испугалась, поплыла по течению.

Было бы очень странно, если бы после стольких лет она вот так сразу взяла бы себя в руки. Это ведь зависимость, как ни крути.

У очкарика мокрое лицо и приглаженные на лбу влажные волосы.

Рассеянная «замерзшая» на губах улыбка.

Она все еще очень бледная, но, когда идет ко мне, ее по крайней мере не качает из стороны в сторону.

Останавливается рядом.

Опускает взгляд на мою руку. На свой рюкзак.

Вяло, до самого упора, распускает кожаную шнуровку и вытряхивает все содержимое на пол, прямо мне под ноги.

Даже смотреть не хочу.

И так понятно, что там ничего нет. Она же сказала. Я не должен был сразу думать всякую плохую херню.

— Меня просто вырвало, — извиняясь, глухо говорит моя замороченная писательница. — Не стоило есть паразитов в сыром мясе. Я… полежу наверху, если ты не против. Правда очень устала.

Когда она уходит, я еще несколько минут смотрю на горку совершенно простых вещей: бумажные салфетки, ключи, кошелек, немного мелочи, плеер с наушниками, блокнот и несколько ручек.

До поздней ночи я с бокалом любимого коньяка, в котором и налито–то всего на два пальца, потихоньку раскладываю все наши покупки. Кое–что в холодильник, кое–что в морозилку. Но основную часть приходится убрать в коробку, которую нарочно оставляю около тумбы, на которой стоит наша «елка». И как я согласился на эту хрень? Почему–то, хоть все видел и понимал, даже в голову не пришло отказать Очкарику.