Ты мой закат, ты мой рассвет

— Не ем, — со вздохом соглашается жена. — Потому что меня смущает отсутствие тепловой обработки и возможные паразиты.

— Бля, малыш, ты еще лекцию мне прочти о том, как нужно проводить дезинфекцию рук, прежде чем садится за стол.

— Ну прости, что испортила тебе аппетит, — фыркает она и деловито, упрямо тянется к моей тарелке вилкой.

— А волшебное слово?

— Не мешай? — пытается «угадать» она. — Не будь жадиной? Поделись своими паразитами?

— Моих паразитов, жена, твоя хрупкая душевная организация не вынесет. — громко смеюсь я, наплевав на то.

что посетители за соседними столами с интересом наблюдают за нашей «пикировкой».

— Ты недооцениваешь степень моей душевной организации, муж, — веселится Очкарик, и я все–таки поддаюсь натиску ее атак и даю украсть немного еды с моей тарелки.

Она пробудет очень осторожно, сосредоточенно, почему–то глядя в потолок. Кривится.

Но проглатывает и быстро запивает тартар парой жадных глотков минералки.

— Это… очень на любителя, — говорит после некоторой заминки. И с тройным удовольствием вонзает вилку в свой прожаренный стейк.

— Извини, что на этом я закончу знакомство с твоими кулинарными предпочтениями.

Домой мы возвращаемся только к восьми: приятно уставшие, сытые и с парой порций пельменей на утро, чтобы не тратить время на завтрак. Не хочу, чтобы уставала, потому что даже сейчас, несмотря на румянец и счастливый блеск в глазах, выглядит уставшей.

— Это одно название от елки, а не елка, — говорю я, ставя несчастное полудохлое дерево на тумбу в гостиной.

Выглядит и правда печально.

Йени заходит следом с коробкой, в которую мы сложили все хрупкие покупки и елочные украшения, и я в последний момент успеваю ее перехватить, потому что Очкарик вдруг пошатывается и тяжело падает на диван.

— Малыш, что такое? — Получается слишком громко, потому что она бледнеет прямо на глазах, и попытки поднять руки выглядят вяло, бесконтрольно.

Переворачиваю ее голову затылком на подушку, заглядываю в глаза.

Нет, блядь, только не очередной срыв в успокоительные.

Все же было хорошо, я же ради ее покоя затолкал подальше злого и циничного Антошку, чтобы только все было хорошо и спокойно.

Начинаю вспоминать, когда она могла выпить эту дрянь. Мы все время были рядом. Единственный раз, когда отлучалась — в туалет в ресторане.

Брала она с собой сумку? Нет? Я ни хрена не помню, мне даже в голову не могло прийти следить за такими вещами.

— Голова немного закружилась, — говорит Очкарик. Ей как будто тяжело дышать. — Сейчас пройдет.