Ты мой закат, ты мой рассвет

— Это же просто пряник, видишь? Я не успею все разукрасить, а их еще нужно высушить и развесить на елке.

— Беременность превратила тебя в мегеру, — стоя с противоположной стороны стола, говорю я. — И что это за капризы, госпожа Сталь? Тебе сколько вообще лет? Серьезная ты женщина или где?

— Я беременная женщина, и мне нельзя отказывать, или моль все в доме трахнет, — показывает язык это чудо в перьях. Делает паузу, соображая, что сказала, краснеет и хлопает ресницами. — Это так бабушка говорит, прости.

— Ну, если в этом доме хоть кто–то кого–то трахнет, я буду считать, что очередь сдвинулась с мертвой точки и скоро доползет до меня.

Очкарик счастливо сияет и, немного присев, держась руками за край стола, коварно крадется в мою сторону. Постою уж, дам ей надежду верить, что в этот раз сможет меня поймать.

— Ты меня правда хочешь, муж? — Улыбается до влажного блеска зеленых глаз.

Но это совсем не случайный вопрос и не попытка вытянуть из меня какое–то признание.

В последние дни моя маленькая замороченная жена выглядит… печально.

Бледная, с синяками под глазами и потрескавшимися губами.

Она почти ничего не ест и даже то. что попадает ей в желудок моими невероятными усилиями, почти полностью уходит вместе с рвотой. Я думал, что такой тяжелый токсикоз бывает только в страшных передачах по телеку.

Поэтому у нее практически исчезли щеки, скулы стали острее и лицо похоже на мордочку голодной шиншиллы.

Даже ее веснушки пали духом и почти все попрятались под кожу.

Технически, сейчас Йени выглядит как самая несексуальная женщина в моей жизни.

Но я действительно изо всех сил и до дурной головы ее хочу.

И единственная причина, по которой еще не набросился с домогательствами, кроется в страхе что–нибудь ей сломать.

— Муууууж? — вопросительно тянет Очкарик.

Очень вовремя, потому что почти дотянулась до моего рукава.

Я успеваю перебраться на другой край и писательница издает длинное рычание.

— Не подходи ко мне со своими пряниками, жена, — предупреждаю еще раз. — Не буду я заниматься этой херней.

— Угораздило же меня влюбиться в чёрствый сухарь, — сдается она и выразительно плюхается пятой точкой на стул. — Ну и ладно, мы с Фасолиной сами справимся.

Теперь на сидения моих стульев привязаны сделанные руками Очкарика плоские подушки.