Ты не знаешь о дочери

Теперь она тяжело дышала в мою рубашку на груди. От её слов защипало глаза и у меня. Столько времени прошло, столько воды утекло, столько мы ошибок наделали, а мне так больно от её обвинений сейчас. Я же не знал…

— У меня только Оля осталась, — плакала Катя в мою рубашку. — Только Оля. Как я без неё? Я не смогу!. Если с ней что-то случится, я тоже не стану жить.

Последняя фраза вошла в сердце лезвием и так там и застряла. Я почти чувствовал, как хлещет горячая густая кровь из раны. Я поджал губы, чтобы сейчас не наговорить лишнего и молча смотрел на неё.

Я не знаю как помочь, я тоже не могу ничего сейчас. От бессилия хотелось тоже орать, что-нибудь разбить, но мы же не можем оба истерить? Кому-то из нас придётся себя в руках держать.

Катя же выпустила пар и словно очнулась. Она осторожно взглянула мне в лицо, потом на свои руки, которые лежали на моей груди и сминали ткань рубашки кулаками, и осторожно убрала их, отступив от меня на шаг. Она смотрела на меня так, словно впервые увидела.

Эти внезапные объятия смутили нас обоих. Невольно я вспомнил сцену после кладбища, когда Катя так искренне и беззащитно рыдала на моём плече, а я хотел бросить весь мир к её ногам, защитить, успокоить, только бы ей не было так больно. И теперь я чувствую её боль. Да и собственной тоже с головой хватает…

— Что уставился? — спросила она.

— Поехали домой, — сказал я.

— Я остнусь тут.

— Тебе нужно отдохнуть.

— Я никуда не поеду.

— Поехали.

— Нет.

— Поехали, — настаивал я и начинал ощущать раздражение от споров.

Лада себя так никогда со мной не вела, потому я её и выбрал — с ней спокойно.

— Я сказала, что никуда не поеду! — сжала она кулаки. В голубых глазах так и сверкали молнии. — Что ты мне указываешь? Ты мне никто! И Оле ты никто! Езжай и отдыхай сколько тебе влезет, ведь тебе всё равно на её жизнь!

Я ощутил как меня захлестнула волна гнева. Но вместо слов молча сгрёб её и потащил к выходу.

На моё удивление Катя всё же включила голову и не стала громко орать на всю больницу.

— Рома, я не поеду.

— Поедешь.

— Оставь меня тут. Езжай сам.

— Ты тоже поедешь.

— Ром…

— Молчи, Романова.

На самом выходе она вдруг уцепилась за ручки двери и попыталась удержаться.

— Да… Ты…! Отпусти!

Я молча взвалил её на плечо и понёс к машине. Препираться мне с ней просто надоело, тем более на людях. Время уже позднее, но люди болеют и вечерами, потому в коридорах больницы нам всё равно встречались пациенты и медперсонал.