Ты у меня под кожей

Ой, дура! Ой, дура! Как же ты будешь жить потом? Без него… Как ты будешь жить, а, Быстрова?!

Его брюки вместе с трусами падают к ногам. Я всхлипываю. Меня трясет от того, что он просто на меня смотрит. Прямо сейчас Ринат может делать со мной все, что угодно, и я ему все позволю, потому как больше себе не принадлежу. Я… больше… себе… не принадлежу. В глазах вскипают слезы. Я не могу допустить, чтобы он увидел их. Поэтому, прежде чем Ринат успевает ко мне присоединиться, переворачиваюсь на живот.

— Да… Хочу. Впрочем, постой… — слизываю слезы, но, как бы мне не отказывал контроль, об одном я никогда не забуду. — Презерватив. У тебя есть презерватив?

Он справляется быстро. Но все равно эти несколько десятков секунд для меня превращаются в вечность. Поднимаю попку выше, а лбом, напротив, утыкаюсь в подушку. Соски наждачкой царапают простыни.

— Хорошая девочка, — шепчет он, растирая выступивший сок по припухшим складкам, и второй рукой зарывается в мою гриву.

— Пожалуйста… Ринат.

— Вот так? — он погружается резко, выбивая из меня крик. — Надо полагать, это «да»? — тянет меня за волосы.

— Да, господи, да! Да…

Ягодицу обжигает резкий шлепок. Я ойкаю и зажимаюсь. Он выходит, несмотря на отчаянное сопротивление мышц, и снова в меня въезжает.

— Сожми! — его во мне так много, что мышцы с трудом подчинятся. Зато наградой мне — его хриплые задушенные стоны.

Запредельное удовольствие — просто знать, что он хочет меня так сильно. Этим хочется пользоваться. Но еще больше хочется знать, а есть ли вообще предел? Потому что, когда он так глубоко во мне, моя власть над ним кажется обманчиво безграничной. Но ведь я знаю, что это самообман. Мне просто хочется в это верить, потому как сама я так могу провести всю свою жизнь. Сколько бы мне не отмеряли. Ради этого не страшно и умереть. Вообще ничего не страшно. И ничего не жалко.

— Ринат… Хороший мой. Ринат…

Меня будит оглушительный раскат грома. Я резко подхватываюсь и некоторое время просто сижу, глупо хлопая глазами, прежде чем понимаю, где я и почему. Щеки обжигает жар, я медленно оглядываюсь, но в кровати кроме меня никого нет, и лишь тянущая боль внутри напоминает о том, что здесь происходило еще совсем недавно.

— О господи, — шепчу я.