Ты у меня под кожей

— Мне так жаль, девочка… Прости, пожалуйста.

— За что ты просишь прощение? За правду?

— Мне очень жаль, — повторяю и укачиваю ее в руках, как будто она — ребенок.

— Я, наверное, страшный человек, но я никого из них не простила.

— Я тоже, моя хорошая, я тоже…

— Ты-то их даже не знаешь.

Ну, это, конечно, спорное замечание… Не успеваю я додумать свою мысль, как Саша вскидывается. Вновь отползает от меня, впрочем, не отпуская взгляда. И там, в глубине ее глаз, по мере того, как она на меня смотрит, рождается понимание.

Ее рука взмывает вверх. Она резко дергает горловину на старой футболке, будто та ее душит, и накрывает дрожащие губы еще сильнее дрожащими пальцами.

Сколько мы так сидим? А черт его знает. В чем я уверен — так это в том, что обидчики Сашки должным образом наказаны. Я сам приложил к этому руку. И ни о чем не жалею.

— Ты все-таки двинутый, Орлов, — спустя тысячи звенящих секунд тишины говорит Сашка и снова недоверчиво качает головой.

— Ты даже не представляешь, насколько, — криво улыбаюсь, и она смеется в ответ сквозь слезы.

Плачет. И снова смеется. А я даже коснуться ее боюсь. Почему-то сейчас боюсь, да. Саша, мне кажется, никогда еще не была такой хрупкой. Словно стекло старинной елочной игрушки.

— Что еще ты обо мне знаешь?

— Да, наверное, всё…

Сжимаю в кулак пальцы, с удивлением замечая, как те дрожат.

— И все еще здесь? Ты меня удивляешь.

Сашка вредничает и бодрится из последних сил. Моя сильная… Такая сильная девочка.

— Я здесь, и всегда буду. Привыкай.

— Это сложно, — она ложится рядом со мной на подушку, и мы снова залипаем друг на друге. В глаза будто песка насыпали, вставать совсем скоро. Но я ни за что не прерву это хрупкое единение.

Я весь день хожу, будто сомнамбула. Читаю лекции, о чем-то спорю со студентами, пью на кафедре чай, листаю содранные из интернета доклады. Отвечаю что-то кому-то, куда-то иду. Но все как во сне. Как в тумане…

Перед уходом Ринат предлагает мне остаться дома. Взять больничный — он бы этому поспособствовал, и дело с концом.

Но составить мне компанию он не может, я даже не прошу его об этом, почему-то ни на секунду не сомневаясь в том, что, будь у него такая возможность, он бы без всякой просьбы остался. А одной сидеть в четырех стенах мне совершенно не хочется. Кажется, в толпе будет проще. Отвлечься, переключится… Не думать о том, как со мной поступил отец. О прошлом не думать и о будущем. Но, знаете, самая большая глупость — бежать от своей боли в толпу.