Ноги тоже оказываются зафиксированы тяжелыми конечностями нависающего надо мной мужчины.
Голого мужчины. Совершенно.
Приходит своевременное понимание. От чего мотыльки в груди, вредины несчастные, оживают и начинают обмахиваться платочками, хитро улыбаясь. А я недвусмысленно краснею.
— Обожаю твой румянец, — хмыкает хулиган, лежащий на мне.
И ведь его все устраивает. Вон как глаза блестят. И сна уже ни в одном из них не видно.
— Рассказывай, — выдает великодушно, — чего с утра расшипелась?
— Ты меня сейчас змеей назвал?
Прищуриваюсь, стараясь прожечь во лбу мужчины дырку, но упавший на глаза локон отвлекает.
Фырчу и сдуваю его в сторону.
— Я этого не говорил, — пожав плечами, выдает Алекс и убирает мне волосы за ухо. — Так что там за претензии?
— Ты у меня про Мелеха все выпытал! — свожу брови к переносице. Просто так сдаваться не собираюсь. — Напоил и выпытал.
— Соня, милая, — мягко растягивает слова Гроссо, в то время как тепло в карих омутах остывает, превращаясь в острые льдинки. — Ты меня сейчас обвиняешь в том, что я тебя спаивал?
Мурашки от фразы, произнесенной тихим шепотом, табуном проскакивают по позвоночнику, заставляют непроизвольно дернуться вверх и прижаться грудью к горячему телу мужчины.
— Э-э-э, нет, — подумав секунду, отчаянно верчу головой. — Я неправильно выразилась. Прости.
— Пра-а-авда?
Мягкости в мимике как не было, так и нет. Алекс начинает пугать.
— Ну тогда с тебя причитается за клевету, — выдает он, выдержав приличную паузу и заставив меня побледнеть.
— Что? — голос пропадает и сипит.
— Поцелуй, — уверенно заявляет зараза.
И пока я соображаю, что и к чему, мои губы требовательно и уверенно захватывают в плен.
Сладко-чувственный и безумно-провокационный.
Мотыльки стыдливо прикрывают глазки ладошками и отворачиваются, охая и ахая. И я их в этот момент отлично понимаю. Мне становится о-очень жарко.
* * *— Я всё равно зла.
Сообщаю в потолок, когда дыхание нормализуется, а сердце чуть медленнее продолжает колошматить в груди.
— А я не против, — доносится довольное сбоку, где лежит совершенно не запыхавшийся мужчина.
— Хочешь, попрошу прощения?
Перевернувшись на бок, Алекс вновь нависает сверху, голодным взглядом рассматривая мой рот. Большого труда, чтобы понять, как именно он хочет извиняться, не требуется.
Вдыхаю поглубже и облизываю нижнюю губу, которую колет после тесного общения с колючей небритостью.
— Я даже настаиваю, — не сдается брюнетистая зараза.
Его глаза при этом становятся не просто тёмными.
