Далекие холмы, казалось, плыли в слюдяном воздухе, как волшебные острова. Он вдруг подумал о женщине в васильковом платье, той, что вчера вышла из разрушенных хат, поломанных садов на звук аккордеона. Стояла, пьяно внимая сладостному пению Артиста. Ее шелковое платье было прозрачно на солнце. В нем светилось стройное тело. Ее голая рука была золотистой от загара. Зеленые глаза щурились, дрожали, смеялись, когда Рябинин шагнул к ней, приглашая на танец. Она была где-то рядом, среди проломанных стен и просевших крыш. А его московская подруга, которой он признался в любви, была страшно далеко.
Отделена не только пространством – этим изрезанным танками полем, Саур Могилой, перевернутой гаубицей, сгоревшими у обочин боевыми машинами пехоты. Но и разорванным временем, которое совершило вдруг грозный вираж, чудовищный завиток. Подхватило его и понесло в другую небывалую жизнь. В непредсказанную судьбу, удаляя навсегда от московских компаний, литературных кружков, легкомысленных увлечений. Тот грозный и страшный опыт, который он приобрел, еще не был усвоен.
Еще громоздился в нем, как те монументы с оторванными носами, выбитыми глазами, изуродованными телами. И хотелось, чтобы к этому чудовищному нагромождению прикоснулась волшебная сила, умерила боль, укротила ярость, смирила ненависть. Прикоснулась та загорелая женская рука, к которой он тянулся под сладкую музыку танго. И был остановлен истошным криком: «Танки!»
Рябинин услышал дребезжащий металлический звон, падающий из бледного неба. Пошарил глазами, отыскивая в пустоте серый треугольничек самолета.
Следил, как отточенно и беспощадно мчится штурмовик к невидимой цели. Из лесопосадки, сквозь чахлые тополя взметнулась белая курчавая щупальца. Понеслась, догоняя в синеве самолет. Соединилась с ним, превращаясь в бледную вспышку. Негромкий хлопок долетел до земли. Там, где мчался самолет, возникла пышная кудрявая папаха. Белесые космы стали распадаться, тянуться к земле. А над ними появился белый, прозрачный, похожий на зыбкую медузу парашют. Раскачиваясь, стал опускаться, сносимый воздушным потоком в сторону села.
– Ага, «мусор», отстрелили яйцо! – Жила, ликуя, воздел руки, словно звал к себе парашют. – Ко мне, ко мне! Я тебе второе яйцо оторву!
Из домов, из развалин высыпал народ. Смотрел, как падают далеко на поле дымящие осколки самолета. Как раскачивается парашют, и под куполом, похожий на летучее семечко, темнеет летчик.
– А ну, давай, гони! – Жила заскочил в кузов грузовичка, хлопнув кулаком по кабине.
