Убийство городов

 – Мы его заберем!

В кузов с ловкостью и азартом ловца успел заскочить ополченец Завитуха. Рябинин разглядел, как у него и у Жилы глаза сверкают одинаковым охотничьим блеском.

Народа на улице становилось все больше. Старухи, старики, малолетки, прервавшие дневной отдых ополченцы. Шумели, указывали кто в небо, кто за село, кто в поле, где далеко, чуть видные, курились обломки.

На улицу влетел ошалелый грузовичок. За крышу кабины, в рост, держались Жила и Завитуха.

На коленях, окруженный пузырящимся шелком, стоял пленный летчик. Он был без шлема, в синем лётном комбинезоне. На худом лице кровенели ссадины. Синие глаза безумно вращались. Руки были связаны за спиной обрезком стропы, и ее конец намотал на кулак Жила.

– Давай, вылазь, «мусор»! – Жила пихнул ногой пленного, тот неумело стал перебираться через борт. Упал, и Жила дергал за стропу, понукая: – Вставай, сука укропная! Погляди народу в глаза!

Пленный стоял на коленях, вращая шеей, со связанными руками.

Начинал клониться, но Жила дергал стропу, словно взнуздывал его, не позволяя упасть.

– Смотрите, люди, на эту суку укропную! Это он, сука драная, вас бомбил, сжигал заживо! Он смотрел сверху, где играют детишки, и кидал бомбу, и у детишек отрывало ручки и ножки! Он смотрел, где дом получше и сад покрасивше, и пускал ракету, так что погибали всей семьей, а мертвецов хоронили прямо в саду, у поломанных яблонь! Теперь он ваш, сука укропная.

Больше не сможет вас убивать! Хотите, башку ему оторвите! Хотите, повесьте! Если попросите, я ему пулю в мозг всажу!

Люди стояли, обступив пленного, боясь перешагнуть невидимый круг, словно от летчика исходила мертвящая сила, продолжавшая губить и мучить.

Рябинин смотрел на оглушенного летчика и думал, не тот ли он, кто направил ракету на его товарищей из батальона «Марс»? И эта жуткая воронка, по краям которой лежали обрубки тел, липкие кишки, оторванные головы, – не он ли убийца его друзей?

– Я русский, – произнес летчик, стоя на коленях.

 – Русский я, Терентьев Василий. Не по своей воле! Приказ!

– Ты, сволочь, не русский, а блядин сын, – просипел старик с костяными глазницами, на дне которых стояли непросыхающие темные слезы. – Мою Марфу Никитичну убил, я ее по саду два дня собирал.