Убить волка (СИ)

Тем временем в тронном зале несколько брошенных Чан Гэном слов привели к бестолковым спорам среди ханьлиньских академиков. Евнуху Чжу-кopотенькие-ножки пришлось повысить голос, чтобы объявить:

Все споры разом стихли. Ненадолго в тронном зале повисла мертвая тишина.

Стоило Гу Юню поднять голову, как он увидел Чан Гэна. Когда их глаза встретились, Гу Юнь сразу заметил во взгляде Чан Гэна нечто невыразимое — будто множество слов и мыслей хлынули бурным потоком.

Сделав вид, что он никого больше не замечает, Гу Юнь с самым невозмутимым видом вышел вперед, чтобы поприветствовать Императора, готовый равнодушно принять как похвалу, так и клевету.

Ли Фэн тут же распустил двор и выставил эту громкоголосую и постоянно ругающуюся из-за пустяков шайку бездельников вон, приказав остаться только Гу Юню, Чан Гэну и нескольким генералам, чтобы тем же вечером обсудить с ними оборону столицы.

Разумеется, находившийся ранее под домашним арестом господин Фэнхань уже вышел из отставки и принял пост. Окна института Линшу ярко светились, механики работали сверхурочно, чтобы успеть изготовить военную технику для боевых действий.

Собрание во дворце продолжалось весь день и всю ночь — до четвертой ночной стражи [11], когда горизонт посветлел. Только тогда Ли Фэн, у которого от усталости под глазами залегли темные круги, решил распустить собрание.

Прямо перед уходом он окликнул Гу Юня.

Все слуги ушли, и в тронном зале больше никого не осталось. Только правитель и его подданный растерянно смотрели друг на друга. Ли Фэн долгое время хранил молчание — до тех пор как дворцовый фонарь не отреагировал на упавший на него солнечный луч и не выключился с громким щелчком. Этот звук привел Ли Фэна в чувство. Со сложным выражением лица он взглянул на Гу Юня и невнятно произнес:

— ... С дядей императора обошлись несправедливо.

Гу Юнь мог, особо не напрягаясь, припомнить множество пустых любезностей, которыми так легко бросаться в разговоре.

Подобное вранье — «Гром, дождь и роса [12] — на все воля правителя» или «Если суждено мне пожертвовать собой ради государя, отдам жизнь без сожалений» — обычно с легкостью срывалось с его бойкого языка.

Вот только, к своему удивлению, он будто онемел. Как бы Гу Юнь ни старался, ни слова не мог вымолвить. Он только и мог, что приподнимать уголки губ, глядя на Императора.