По крайней мере, достойных ушей воспитанной госпожи. Сунув за пояс кухонный нож и накинув красный платок на плечи, словно простая горожанка, я выбежала из дома и устремилась к собору. Там меня уже ждал сумрачный Огюстен.
– Идемте! – сказала я, едва замедлив шаг.
Он поравнялся со мной.
– Я останусь с колдуном, – говорила я по дороге. – А, вы, Огюстен, если сможете, будьте неподалеку. Кто знает, чем все обернется.
– Я все еще надеюсь на русского графа.
– Поздно, – отрезала я и выругалась так, что Огюстен покраснел, а какая-то сударыня, глядя на меня с возмущением, прикрыла уши ребенку.
Плевать.
Воскресный день. Набережная Мажисри была забита людьми. Молодые щеголи с тростями, смрадные голодранцы, дамы в каретах, кокетливо играющие веерами, мастеровые и уличные прохвосты, красномордые торгаши и постные пастыри в сутанах – кого только не было здесь. «Жадные до чужой крови шакалы!» – сплюнула я на мостовую и, стиснув зубы, принялась пробиваться локтями к мосту Нотр-Дам. Я ненавидела их всех. До единого.
Оттого что пришли поглазеть на казнь моего любимого, будто на ярмарочное представление. Оттого, что слева и справа заключали пари, долго ли Этьен продержится на колесе. Оттого что судачили, кто будет заправлять на эшафоте – мэтр Мордон или новичок Сибо, и хватит ли тому умения перебить кости ног с одного удара.
Злость кипела во мне, приглушая дикий, воющий ужас. Отчего же парижане так любят кровавые зрелища? Почему иронии ради устраивают народные гулянья там же, где терзают осужденных палачи, – на проклятой богами Гревской площади? Так ли не ведают, что творят? – я смотрела на людей с недобрым прищуром, жалея, что не ведьма.
Не пощадила бы!
Уже подходя к Сене, я почувствовала нутром, как с каждым шагом тяжелеет воздух, веками напитанный запахом крови и предсмертными криками казненных.
– Абели, мы подойдем вместе? – шепнул Огюстен.
– Нет. Я буду стоять у самого моста. Вы поодаль. Не суйтесь раньше времени. Следите за красным платком.
* * *Сжимая в кулаки влажные от волнения ладони, я искала глазами чернокнижника и отсчитывала частые удары собственного сердца.
Он не появлялся. С каждой минутой надежда угасала, и отчаяние накатывало на меня все более темной волной. Когда в часовне Консьержери забили колокола, оповещая о том, что осужденного вывезли из башни, а улюлюканья были уже совсем близко, мсьё Годфруа ворвался в толпу на коне, выскочив на набережную неизвестно откуда. Давя ротозеев, он подъехал ко мне и натянул узду.
