Когда я приехала на следующий день, Шон не спал. Я вошла в палату. Он моргнул и посмотрел на маму, словно проверяя, действительно ли я здесь, видит ли и она меня.
– Ты пришла, – сказал он. – Я не думал, что ты придешь.
Шон взял меня за руку и заснул.
Я смотрела на его лицо, на повязки на лбу и над ушами. Меня съедала горечь. Я поняла, почему не поехала в больницу сразу же. Я боялась собственных чувств, боялась ощутить радость, если Шон умрет.
Врачи наверняка хотели оставить его в больнице, но у нас не было страховки, и счет уже был таким огромным, что Шон не смог бы расплатиться по нему и за десять лет.
Как только его состояние стало стабильным, мы забрали его домой.
Два месяца Шон провел на диване в гостиной. Он был очень слаб, сил у него хватало только на то, чтобы дойти до туалета и вернуться на диван. Он полностью оглох на одно ухо и плохо слышал другим. Когда с ним разговаривали, он часто поворачивал голову так, чтобы лучше слышать, даже если при этом не видел собеседника. А в остальном он выглядел совершенно нормально – ни отеков, ни синяков.
Врачи объясняли это тем, что травма была очень тяжелой: отсутствие внешних проявлений означало, что все повреждения были внутренними.
Я не сразу поняла, что с головой у Шона не все в порядке. Он казался нормальным, но его разговор был лишен смысла – нужно было лишь прислушаться. Он не рассказывал, а лишь громоздил одну чепуху на другую.
Мне было стыдно, что поначалу я отказывалась ехать к нему в больницу. Чтобы загладить вину, я бросила работу и сидела с ним день и ночь.
Когда он хотел пить, я приносила ему воду. Когда он чувствовал голод, я готовила.
Стала приезжать Сэди, и Шон радовался ей. Я ждала ее приездов, потому что тогда у меня появлялось время на учебу. Мама считала очень важным, чтобы я сидела с Шоном, поэтому меня никто не тревожил. Впервые в жизни у меня появилось время на учебу: мне не нужно было работать на свалке, готовить настои или проверять запасы у Рэнди. Я изучала заметки Тайлера, читала и перечитывала его подробные объяснения.
Через несколько недель такой работы каким-то чудом мне все стало ясно. Я снова взялась за экзаменационный пример. Сложная алгебра мне по-прежнему не давалась – эта наука была из мира, недоступного моему пониманию. Но тригонометрия стала понятной. Я стала понимать ее язык, язык мира логики и порядка, который существовал только в черных значках на белой бумаге.
А мир реальный погружался в хаос. Врачи сказали маме, что травма Шона может изменить его характер.
