– Конечно! Шон такой… такой… такой смешной.
Голос мой дрогнул на последнем слове, я переступила, и меня пронзила боль в сломанном пальце. Чарльз пытался помочь мне, но я оттолкнула его и захромала в гостиную, скрипя зубами, чтобы не расплакаться, и игриво посмеиваясь над собственным братом.
На ужин Чарльз не остался. Кинулся в машину. Несколько часов я не знала, где он. Потом он позвонил и попросил встретиться с ним в церкви. В Олений пик он вернуться не мог. Мы сидели в его машине на пустой, темной парковке. Чарльз плакал.
– Ты ничего не видел, – сказала я. – Тебе показалось.
Если бы кто-то спросил, я бы ответила, что Чарльз для меня – главное в жизни. Я бы твердо стояла на своем. Но в действительности для меня важна была не любовь и не дружба, а возможность убедительно лгать себе самой: верить, что я сильная. Я не смогла простить Чарльзу то, что он узнал: я – слабая.
Чарльз не должен был видеть меня в таком положении. Он не должен был знать, что, несмотря на все мое притворство – макияж, новую одежду, фарфоровые тарелки, – жизнь моя такова.
Я стала злобной. Требовательной, враждебной. Я придумывала странные и безумные способы оценки его любви ко мне. Он не смог им соответствовать, и я стала настоящим параноиком. Я срывалась, обижалась, выплескивала на него свой гнев, причиной которого были отец или Шон. А ведь он был единственным человеком, который искренне хотел мне помочь. Когда мы ссорились, я кричала, что никогда больше не захочу его видеть. Я кричала это так часто, что, когда в очередной раз позвонила, чтобы извиниться, Чарльз не ответил.
"
"Мы встретились в последний раз в поле возле дороги. Над нами нависал Олений пик. Чарльз сказал, что любил меня, но чаша его терпения переполнилась. Ему не под силу спасти меня. Это могу сделать только я сама.
Я не представляла, о чем он говорит.
Настала зима. Кампус замело снегом. Я сидела дома, учила алгебраические уравнения, пыталась жить как прежде. Я представляла, что моя жизнь в университете не имеет ничего общего с Оленьим пиком.
Две жизни разделяла непроницаемая стена. Чарльз был дырой в этой стене.
Язва желудка обострилась. Особенно тяжело мне приходилось по ночам. Однажды меня разбудила Робин. Она сказала, что я кричала во сне. Я коснулась щеки и почувствовала, что она влажная. Робин обняла меня так крепко, что я ощутила себя в коконе.
На следующее утро Робин попросила меня пойти с ней к врачу: нужно было что-то делать с язвой, а еще с ногой. Большой палец распух и почернел.
