– Не думаю, чтобы завтра стрептококк смог ему повредить.
Не помню, как доехала до дома. Мой взгляд изредка останавливался на кукурузных и картофельных полях, на поросших соснами темных холмах. Но я ничего не видела. Видела лишь отца, каким он был во время нашей последней встречи, подавленный и испуганный. Вспоминала, как визгливо кричала на него в тот раз.
Как и Кайли, я не помню, что увидела, когда впервые посмотрела на отца. Помню, что утром, когда мама сняла повязки, его уши стали похожи на какой-то кисель – так сильно они обгорели, и кожа на них стала какой-то вязкой.
Когда я вошла через черный ход, то сразу же увидела маму с ножом для масла: она отделяла уши отца от черепа. До сих пор вижу ее с тем ножом. Взгляд ее серьезен и сосредоточен, но где отец и как он выглядит, я совершенно не помню. В памяти провал.
В комнате стоял резкий запах – запах обгорелой плоти, окопника, коровяка и подорожника. Я видела, как мама и Одри меняют повязки. Они начали с рук. Пальцы отца были покрыты белесоватой жидкостью – то ли расплавившейся кожей, то ли гноем.
Плечи отца не обгорели, спина тоже уцелела, но живот и грудь были закрыты плотной повязкой. Когда они сняли повязку, я увидела большие участки воспаленной, но целой кожи. Были и ожоги, там, куда попали струи пламени. Они издавали едкий запах, как гниющее мясо. Я увидела полости, заполненные чем-то белым.
В тот момент я поняла, как сильно мне хотелось, чтобы этот конфликт закончился. В глубине души верила в будущее, в котором мы сможем быть настоящими отцом и дочерью.
Но больше всего потрясло меня его лицо. У него сохранился лоб и нос. Кожа вокруг глаз и на щеках была розовой и здоровой. Но под носом не осталось ничего. Что-то красное, изуродованное, обвисшее, словно пластиковая маска, которую слишком близко поднесли к свече.
Отец не мог проглотить ничего – ни еду, ни воду – почти три дня. Мама позвонила в больницу в Юте и умоляла прислать ей капельницу.
– Нужно остановить обезвоживание, – твердила она. – Он умрет, если не получит воды.
Врач сказал, что вышлет вертолет, но мама отказалась."
"– Тогда я не смогу вам помочь, – сказал врач. – Вы его убиваете, а я не хочу принимать в этом участия.
Мама не знала, что делать. В последней отчаянной попытке она сделала отцу клизму, засунув трубку как можно глубже, чтобы хоть как-то ввести в организм воду. Она не представляла, чем это поможет и есть ли там орган, способный всасывать воду, но это было единственное не обгоревшее отверстие на теле отца.
