Он долго смотрел на меня. Я ждала, что он скажет, что мое сочинение – полная чушь, порождение невежественного ума, что я все преувеличила, сделала много выводов на основании мизерного материала.
Но профессор сказал совсем другое:
– Я преподаю в Кембридже тридцать лет. И это одно из лучших сочинений, какие мне доводилось здесь читать.
Я была готова к любым оскорблениям, но не к этому.
Профессор еще что-то говорил, но я его не слышала. Мой разум улетел куда-то далеко. Я была не в часовой башне Кембриджа, а в красном джипе.
Мне было семнадцать, и юноша, которого я любила, только что коснулся моей руки. Меня словно молнией ударило.
Мне всегда было легче переносить жестокость, чем доброту. Похвала была для меня ядом, она душила меня. Я хотела, чтобы профессор накричал на меня. Желание это было таким сильным, что у меня кружилась голова. Мое уродство требовало выражения. И если голос профессора оставался спокоен, мне нужно было что-то сделать самой.
Не помню, как я спустилась с башни, как пережила тот день.
Вечером должен был состояться официальный ужин. Зал был освещен свечами. Это было очень красиво, но радовалась я и по другой причине: у меня не было вечерней одежды, только черная рубашка и черные брюки. Я надеялась, что в свете свечей этого никто не заметит. Появилась моя подруга Лора. Родители возили ее во Францию, и она припозднилась. На ней было элегантное пурпурное платье с аккуратными складками на юбке. Юбка была на несколько дюймов выше колена. Я подумала, что это платье блудницы, но Лора сказала, что отец купил ей его в Париже.
Подарок от отца не мог быть непристойным. Мне было трудно примириться с этим противоречием – платье блудницы, подаренное отцом любимой дочери. Но тут ужин закончился, и тарелки убрали.
На следующей встрече профессор Стейнберг сказал, что, когда придет пора подавать заявление на продолжение образования, меня наверняка примут в любой университет, какой я выберу.
– Вы бывали в Гарварде? – спросил он. – Или вы предпочитаете Кембридж?
Я представила себя в Кембридже – взрослая студентка в развевающейся черной мантии стремительно идет по старинным коридорам.
И тут же увидела себя в нашей ванной, с заломленной за спину рукой и головой в унитазе. Я пыталась сосредоточиться на студентке, но не могла. Перед моими глазами тут же возникала и та, другая девушка. Ученая или блудница; вместе им не сойтись. Одна – это ложь.
– Я не могу учиться здесь, – прошептала я. – У меня просто нет денег.
