Улыбка 45-го калибра

Мы в лагере, лет в восемь, очень любили забавляться подобным образом, давай, не стесняйся!

Тут распахнулась дверь моей спальни, и в коридор вывалились галдящие Дегтярев, Маня, Зайка и Рита.

– Это не норка, – говорил Александр Михайлович, – извини, конечно, коли обидел. Но, похоже, неизвестный скорняк содрал с какой-то несчастной кошки шкуру и превратил в комбинезон.

– Это норка, – сверкала глазами Рита.

– Не-а, – протянула Зайка, – пойди в гардеробную и посмотри на мою шубку, подшерсток совсем не такой, хотя на первый взгляд довольно похоже.

– То-то Масик хотел сбросить шкуру, – подскакивала на одном месте Маня, – я бы тоже не пожелала в пальто из человеческой кожи разгуливать.

– Это норка, – затопала ногами Ритуська.

– Ладно, – устало прервал беседу Дегтярев, – давайте остановимся, спать давно пора, вон Даша уже зевает по-страшному.

– Нечего в коридоре дремать, – взвилась Зайка, – ступай к себе, а мы тоже по комнатам разойдемся.

С этими словами она впихнула меня в спальню, и я в изнеможении свалилась на кровать.

Комната являла взору страшную картину. Милый сердцу столик грудой щепок валялся на полу. Под потолком торчал голый крюк. То, что еще недавно было красивой итальянской люстрой, сверкающими брызгами рассыпалось по ковру. Занавески, по которым носился обалдевший Масик, порваны кошачьими когтями. Черри, одуревшая от страха, воет в коробе; среди груды щенят и котят виднеется лысая голова Масика. Такое ощущение, что тут только что произвели бомбометание вражеские самолеты. И мне придется провести в этом разгроме ночь, потому что сил на уборку никаких нет, а с Иркой существует договор: после девяти вечера мы беспокоим ее только в крайних случаях.

Подумав, считать ли произошедшую в спальне битву тем самым крайним случаем, я вздохнула. Лягу в кровать, повернусь лицом к стене и не буду видеть этого ужаса.

– Мусик, – влетела в комнату Маня, – на, держи бутылочку, уже половина одиннадцатого, бедным щенятам давно есть пора.

Я выудила из ящика черненького бастарда, сунула ему в рот соску, и тут до меня наконец дошло:

– Маня!!! Который час?!!

– Половина одиннадцатого, – повторила девочка, – чего ты так орешь?

Я тяжело вздохнула. Надо же, совсем забыла, что собиралась вернуться в Подлипецкий проезд, чтобы издали посмотреть на Артура Романовича Мордвинова, собиравшегося продавать яйцо, сработанное Фаберже.

– Случилась неприятность? – не успокаивалась Машка.