Раздавленный хрящ сросся неправильно, теперь и дышал он с небольшим присвистыванием, и голос стал грубым и сиплым. Сломанные пальцы кое-как срослись, но вот иголку он взять уже не мог или ножик маленький — не удержать. А ведь раньше по дереву вырезал, знатным резчиком был, такие наличники делал, что аж в город уходили. Теперь этого не осталось, а что человек без ремесла, так, личность никудышная."
"Поэтому делиться с барами припрятанным Никифор не собирался — сказал же старший, что если за неделю не найдет, может себе оставить.
Вот он и не найдет, точнее говоря, достанет и перепрячет, тем более что обе цели теперь в одном месте находятся. В доме Абрикосовых почти все золотишко припрятано, то, что до весны образовалось. Аккурат как нэпманов прикончили и обыски прошли, тут он его и сховал. Остальное, немного совсем, Бритва в другом месте схоронил, где именно, Никифор не знал, но найти надеялся, были у него мысли на этот счет. Хоть и мелочь, а для него прибыток.
К середине сентября темнело уже к девяти вечера, но Никифор не торопился.
По себе знал, самый сладкий сон, он после полуночи, когда тело размякает, а разум туманится. Институтов бывший крестьянин не кончал и о физиологии имел смутное представление, но рассудил, в принципе, правильно, и у бывшего дома нэпманов Абрикосовых, а теперь — горимущества под началом управдома Травина, появился часам к одиннадцати. Наблюдал часа два, примостившись под деревом на другой стороне дороги, враг ложился спать поздно, еще в полночь колобродил, то наверх поднимался, то снова спускался вниз — это можно было судить по загорающимся и гаснущим лампочкам.
Но в первом часу все успокоилось, в комнате на первом этаже погас свет, Никифор выждал еще полчаса, для верности, и тихонько двинулся к дому.
Пальцы плохо слушались, когда он отмычкой вскрывал замок, но кое-как справился — мастерство не пропьешь. Зайдя в сени, даже своего недруга похвалил — тот перетянул полы, и те перестали скрипеть. Никифор осторожно прошелся по нижнему залу, спустился в подвал, прошел туда, где печь смыкалась со стеной, оттер сажу и начал вынимать кирпичи.
Бритва был хоть и сволочью, но умной, закатал червонцы в глину, а ту — обжег, да так, что от настоящих кирпичей не отличить, а потом они вместе с Никифором заложили их в печь, обмазали сверху сажей и оставили. Мокрушник, в отличие от бар, пустых обещаний не раздавал, так и сказал, мол, если узнает, что Никифор залез и себе хоть долю малую забрал, прирежет.
