"
"— Прежде чем обещать, — Сергей нервно ходил по комнате, — ты обязана была посоветоваться со мной, с мамой! Это эгоизм высшей степени! Тебе на нас наплевать, тебе блохастая беспризорница, идиоты приятели дороже нашей семьи! Я не против и никогда не был против детей. Своих детей! И если я не желаю подкидышей — это мое право. Потому что оно выстрадано, потому что я многим пожертвовал ради тебя. Тебя! А в ответ? Что я получаю в ответ? Ты хочешь подсунуть мне суррогат отцовства? Не желаю! Не желаю тратить душевные силы на чьих-то выродков!
Они еще долго говорили, Сергей и Анна Рудольфовна, говорили по очереди.
Ополчившись против Веры, они испытывали удовольствие единения людей, которые совершили подлость, а потом слились в экстазе самооправдания.
Вера молчала. Она и прежде никогда не умела ссориться, выяснять отношения, доказывать свою правоту. Она убегала в молчание. В детстве в ответ на обиды подружек или родителей она на долгое время замолкала. Не отвечала на вопросы, тихо выполняла распоряжения и не роняла ни слова.
Она не хотела кого-то наказать, проучить, доказать свое — она просто не могла говорить. Молчание было панцирем, в который она пряталась, чтобы обрести душевное спокойствие. С годами, поняв, что ее молчание обижает людей, что оно воспринимается болезненнее, чем самые грубые отповеди, Вера научилась пересиливать себя и вместо полного безмолвия скупо, односложно отвечала.
Вера не могла бы рассказать, о чем она думала, отгородившись от мира стеной молчания. О несправедливости обвинений, которые прозвучали в ее адрес, и об оправданиях, которые следовало бы найти для людей, причинивших ей зло, о природе, литературе, музыке — и ничего конкретного, ничего такого, что можно было бы лотом вспомнить и пересказать.
Она лечилась, отказавшись от общения. Но каким лекарством, не знала.
Сейчас она погрузилась в молчание полное и абсолютное, как в детстве. Вера ходила по квартире, делала какую-то работу — гладила Сергею рубашки, пришивала оторвавшиеся пуговицы, готовила. Свекровь и муж что-то говорили, спрашивали, требовали — она не слышала.
В голове медленно-медленно поворачивался жернов, который должен был перемолоть боль. Вера убрала вещи, купленные девочке, в шкаф, чтобы потом отдать их Даше, но сейчас видеть друзей не могла. Она уходила на улицу и часами бродила на Ленинских горах, не замечая ни людей, ни природы.
К концу третьего дня стена молчания стала таять, и Вера могла произносить “да” или “нет” на вопросы мужа и свекрови.
