Усадьба ожившего мрака

Наверное, это и к лучшему, потому что сейчас, чтобы выбраться из погреба самому и вытащить ее, Григорию нужен поток и все те силы, которые может дать ему его не-человеческая суть.

Выбрался. Вынес Лидию в бальный зал, положил в центре на пол, не выходя из потока, не ослабляя себя ненужными сейчас человеческими чувствами, осмотрел с ног до головы, изучил раны, оценил кровопотерю. Да, теперь он так тоже умел.

Вольф играл. Играл, когда был человеком. Играл, когда стал упырем. Те же живые игрушки, другие возможности.

Сколько бы ей осталось, если бы Григорий ее не нашел? День-два? Научился ли Вольф контролировать свой голод? Или не стремился к контролю? Когда ты почти всесилен и почти бессмертен, зачем думать о поломанных, выпитых до самого дна игрушках? Но Лидия была не простой игрушкой, Лидия его зацепила. Наверное, еще тогда, в пыточных застенках. Чем зацепила, Григорий не хотел знать. Наверняка он знал только одно – Вольфу не жить. Он сделает все возможное, он костьми ляжет, чтобы стереть с лица земли эту нежить. Но сначала Лидия! Лидии нужна медицинская помощь. А еще ей нужно оказаться как можно дальше от него. Оказаться до того, как он окончательно утратит контроль над зверем внутри себя.

В щели между ставнями уже пробивался не призрачный, а самый настоящий свет. Рассвет перешел в полноценное утро, таящее в себе множество опасностей и для него, и для Лиды. Поэтому нужно спешить, управиться, пока силен утренний туман, а горожане еще не выбрались из своих теплых постелей.

Значит, снова поток, потому что по-другому никак. Потому что нет у него достаточных сил и достаточной скорости. И снова риск. Риск не справиться с самим собой, риск причинить вред Лидии.

– Разберемся, – сказал он зло и одним движением оторвал кусок от подола Лидиной юбки. – Видишь, как оно? Сначала ты меня перевязывала, а теперь я тебя.

Руки предательски дрожали, когда он обматывал свой импровизированный бинт вокруг Лидиной шеи. Дрожали они, и когда он осторожно стирал кровь с ее разбитых губ.

Захотелось поцеловать. Впиться долгим, голодным поцелуем в этот окровавленный рот. Пришлось отшатнуться, сунуть в зубы последнюю папиросу, чиркнуть спичкой. Запах табака слегка приглушил все остальные запахи: и лесных трав, и крови, и Вольфовского одеколона, запутавшегося в распущенных Лидиных волосах. Вольф любил волосы, за волосы было так хорошо ухватиться…

– Разберемся, – прорычал Григорий, подхватывая Лидию на руки и прижимая к себе.