Узел

— А я никогда не встречал таких тупорылых блондинок.

— Давай перемирие, а? — смеется, снова выпрямляет спину и садится, скрестив руки на груди.

— Чем будем скреплять наше перемирие? — Присаживаюсь перед ней на корточки и беру за руки. Ладони у нее горячие. Я впитываю этот жар, чувствуя, как кровь начинает бурлить в венах.

Настя закусывает нижнюю губу и молча смотрит на меня блестящими глазами. На улице темно, но это не мешает мне видеть на ее лице каждую черточку. Большие голубые глаза, своевольный изгиб губ, из которых нижняя чуть более полная.

Даже в кромешной тьме я буду видеть ее, потому что знаю, как высокомерно она приподнимает бровь, как пренебрежительно морщит нос, как брезгливо кривится.

Климова молчит. И мне хорошо в этом молчании. Я готов простить ей и оскорбления, и вымотанные нервы, все. Рядом с ней мне хорошо, и это выше моего понимания.

— Кто это был? — все же спрашиваю.

— Такой же, как и ты, только более адекватный. — Она выдергивает руки из моих ладоней.

— Угу, поэтому он в кустах, а ты со мной.

 — Сажусь рядом. Настя вздыхает, и в этом вздохе чувствуется какая-то нерешительность.

Климова подбирает слова?

— Он тоже решил, что ему нужна Настя. Ему тоже что-то от меня надо. Но на самом деле и тебя, и его просто бесит, что я вам отказала. — Тут она поворачивает ко мне лицо и спесиво восклицает: — Может, нам реально потрахаться, и тебя попустит?

— Давай, — соглашаюсь без зазрения совести, и от самой мысли о сексе с Настей дрожь возбуждения прошибает меня насквозь.

— Че, прям тут?

— Где хочешь, — миролюбиво уступаю я.

— Да щас! Размечтался! — смеется.

— Вот только не надо из себя девственницу строить, — язвлю, припоминая ее советы.

— Я и есть девственница. — Она хохочет. Ее громкий, вызывающий смех растворяется в темноте, а я замолкаю, в первые секунды не веря в услышанное.

— Врешь.

— Неа, — с самодовольным смешком подтверждает, перебирая ногами скрипучий песок.

Теперь хохочу я.

Климова. Девственница. Моя Климова — девственница.

Окидываю ее взглядом.

Некоторое время наблюдаю, как она старательно разглаживает джинсу на правой коленке, и снова взрываюсь хохотом.

— Ну, все. Замолчи, — толкает меня в плечо, желая усмирить, а сама тоже давится смехом.

Я перехватываю ее руку, больно стиснув узкое запястье, и могучим рывком привлекаю к себе.

— Если ты кому-нибудь отдашься, знай, я тебя придушу, — злобно обещаю, и это не шутка.

— Леднёв, пусти. Мне больно.

— А ты не дергайся, тогда больно не будет.