Узел

— До тебя ей, конечно, еще далеко, — с улыбкой рассуждает он, — она не умеет так виртуозно манипулировать людьми, ее прямота — это, скорее, истеричность, чем смелость или воля. Она и до двадцатилетней тебя пока не дотягивает… но у нее есть все задатки.

— Боже, Леднёв… Мой милый, любимый Леднёв. Только ты умеешь делать такие комплименты. Весьма сомнительные, но о-о-очень приятные. Спасибо.

— Любимый? — приподнимает бровь.

— Почему нет? Я любила тебя, и ты это знаешь, — чуть резче, чем стоило бы, говорю я.

— Климова, — вновь смеется он, — в твою любовь я верю примерно как в Деда Мороза: вроде и подарки сам покупаю, а чуда все равно хочется.

— А ты меня любил? — Эти слова вырываются у меня неожиданно.

Знаю, что любил. Тогда он мне говорил об этом. Но мне хочется услышать это сейчас. Не от юноши — от мужчины. От этого мужчины. Что тогда он меня любил.

— Любил, скажи? — хватаю его за руку и вздрагиваю от того, какая она горячая.

Серо-зеленые глаза Никиты вспыхивают ярким глубинным светом, пальцы вздрагивают в моей руке.

"— Не надо. Молчи. — Впиваюсь в его ладонь, чтобы не ускользнула, и отпускаю, лишь когда та расслабляется.

Никита немного отстраняется от стола, плотнее прижимая спину к креслу и притягивая к себе локти. Словно отдаляясь от меня.

— Настя, хочешь вина?

Предложение выпить вина — последнее, что можно ожидать от него, но я бы согласилась, даже если бы он сказал: «Настя, хочешь яду?».

— Хочу. Ты же знаешь, нам нельзя пить вместе.

— Мы уже взрослые, — усмехается он. — Может быть, есть шанс не жалеть?

— Это вряд ли. Давай белого.

— Давай.

***Закинул этого придурка в кусты — и все дела…

Сволочь… Руки…

— Леднёв, пусти! Мне больно, — не сдаюсь напору, чувствуя, как взвинчивает Никиту моя неприступность.

— А ты не дергайся, тогда больно не будет.

— Ты меня уже так достал, что я видеть тебя не могу, — еле выталкиваю из себя слова, потому что Леднёв привлекает меня к себе и обхватывает так, что я не могу даже вздохнуть.

— Климова, заткнись. У нас перемирие. Замолчи. Просто закрой рот.

Он целует меня, и я уже себе не принадлежу. Понятно, почему Никита не отстает. Едва он касается меня, все злые слова превращаются в пепел, тело отвечает ему, а сопротивление тает, как первый снег.