В обратную сторону

Кровь хлещет фонтаном, от боли немеет рука и все тело, но находясь под адреналиновым дурманом, я на автомате вынимаю осколок и швыряю его в сторону, разбив на десятки крошечных частей.

Кэтти надрывно плачет, спятившая стерва ликует и несет бессвязный бред, кривляется и хохочет, строя отвратительные гримасы. Уродливое лицо так близко, что я чувствую мерзкую вонь ее дыхания. Я едва могу стоять на ногах, ощущая, как сознание начинает стремительно рассеиваться, с каждой секундой я теряю все больше крови. Нельзя отключаться.

Нельзя! Нужно остановить ее, иначе она пойдет на кухню, возьмет нож или что-то другое и закончит начатое. Собрав все оставшиеся силы, здоровой рукой я обхватываю шею Ирмы, пытаясь нащупать сонную артерию, и кажется, что мне это даже удается… В момент, когда я пытаюсь сдавить ее горло сильнее, она толкает меня спиной на перила.

— Думаешь, спокойно можешь прийти и занять мое место? Ты его займешь, но не здесь, — шепчет тварь, глядя в мои глаза настолько озлобленным взором, что ее веки напоминают мне врата в ад.

Надеюсь, я попаду в рай. Вот бы еще раз увидеть лицо мужа, Богдана и Роберта… Дима не успеет прийти.

— Я хочу, чтобы ты сгнила так же, как я гнила в этих чертовых больницах. Хочу, чтобы наш прекрасный муж видел, как от его красавицы ничего не осталось. Хочу оставить тебя живой, но дохлой. Такой же, как я, — сквозь сжатые зубы угрожает Ирма. Ее лицо расплывается перед моим взором, силы покидают меня с быстротечной скоростью. Остатков хватит лишь на малейший рывок.

— Кажется, ты говорила, что не умеешь плавать? — она наклоняет меня за край перил, и я цепляюсь в нее, что есть силы, прекрасно понимая, чем все это может закончиться.

И в тот момент, когда она толкает меня вниз, я забираю ее с собой.

Крик Катарины оглушает, бьет по едва работающим барабанным перепонкам. Всего две секунды полета, даже меньше. Считанные мгновения, через которые я погружаюсь в свой самый жуткий кошмар.

Абсолютное, плотное, неизбежное.

В легких — пустота, в голове — тоже.

Я даже не чувствую вкуса хлорки, просто погружаюсь в кромешную тьму с привкусом собственной крови.

Только бы Ирма умерла. Только бы не встала и не причинила бы вреда моим детям.

Если с ними все будет хорошо, то мне умереть не страшно.

Дима будет для них лучшим отцом и никогда не оставит.

Это все, что меня волнует до тех пор, пока разум не выключается, а перед внутренним взором, будто бы прокрученная на большом экране, пролетает вся жизнь.