Пока мы брели по грязной дорожке, которая тянулась вдоль огороженного сада Зигги,
Солнышко становилась все подозрительно задумчивей, и я мог сказать по тому, как она
вцепилась в мою руку, о чем бы она ни собиралась поговорить, это висело тяжелым грузом
на ней. А это означало только одно – Бренда.
И я знал почему. Я активно избегал этого, после того утра в «Syn», когда моя и Эйса
жизни перевернулись с ног на задницу. Это был легкий способ. Удобный способ оттолкнуть
тему в сторону, которую мне неудобно было обсуждать, но и в то же время, я знал, что она
никуда не денется.
И еще я знал, что должен однажды сесть с Эйсом, и как можно скорее, и
выложить ему несчастную историю о своем детстве, до того как он услышит это от кого–
нибудь другого. А по тому, как журналисты неуемно копались в каждом аспекте моей жизни,
не было ни одного сомнения, что этот разговор просто необходим в ближайшее время.
Когда мы дошли до конца дорожки, Солнышко остановила меня и посмотрела вниз на
мои лоферы.
Я проследил за ее взглядом, и когда поднял глаза, она склонила голову в бок.
– Ты же понимаешь, что он воспримет это как оскорбление, если ты не снимешь их и
не ощутишь траву между пальцев.
Я усмехнулся, зная, что она права. Зигги очень гордился своим садом и обширным
простором травы, которая растянулась по площади всей земли до заднего двора, где жил
Леннон.
Я снял свои туфли, а затем шагнул вместе с ней на прохладный ковер травы. Боже,
мне так не хватало этого места. Было так легко увязнуть в суете города, увлечься всеми
благами жизни, где все были поглощены своими телефонами, компьютерами, соцсетями, и
кто чем еще.
Но ничего из этого не было здесь. Здесь было спокойствие.
Солнышко повела нас по траве, к группке деревьев с правой стороны от нашей земли,
и пока она шла, она поглаживала ладонью мою руку.
– Мы очень рады, что ты привез Эйса домой, чтобы познакомиться с нами.
– Я тоже, – оглянулся на нее. – Он нуждался в этом, – а затем я поправил себя. – Мы
оба нуждались в этом.
Солнышко кивнула.
– Я даже не представляю, на что похожа его жизнь. Все это изучение. Двадцать–
четыре часа в сутки, семь дней в неделю.
– Это сплошное безумие. Он даже не может дойти до своей машины без какого–то
фотографа, который будет впихивать ему в лицо камеру или микрофон."
"Солнышко остановилась и посмотрела на меня, и я сразу же понял, о чем она
волновалась. Это было написано на ее встревоженном лице.
