Надеясь, что
заставлю его почувствовать то ощущение безопасности, о котором он говорил несколько
минут назад.
– Расскажи мне, Дилан. Я хочу узнать тебя. Все хорошее, все плохое и все…
– Уродливое? – спросил он. – Если бы только в этом было дело. Знаешь, что самое
безумное?
Стараясь не отставать, я просто следовал за ним, позволяя Дилану привести этот
разговор туда, куда ему нужно. Дать ему рассказать то, о чем он хотел.
– Нет. Что самое безумное?
– Что я использую свою внешность, чтобы заработать деньги.
Таким образом, я не
отличаюсь…
– Эй, – сказал я, отклоняясь назад немного, чтобы привлечь его внимание.– Даже не
смей сравнивать то, чем ты занимаешься с тем, что ты только что рассказал о ней.
– Точно, но ты не понимаешь. Это лицо, лицо, которым я зарабатываю контракты все с
бо́льшим количеством нулей, чем я вообще мог вообразить в своем зарплатном чеке, то же
самое лицо, на котором она пыталась заработать.
Когда судорожный вдох пробил тело Дилана, он опустил свой взгляд ко мне, и
сколько бы сильно я не хотел, чтобы он рассказал мне о своем прошлом, я был напуган тем,
что он собирался вскрыть.
Не потому что узнают остальные, а потому что не был уверен, что
смогу выдержать рассказ о том, как кто–то причинял боль этому мужчине.
– Долгие годы, моя мать – Бренда – использовала меня в качестве, – Дилан подавился
словами и поморщился, а я погладил рукой его спину, нуждаясь в контакте с ним, чтобы
успокоить свои дрожащие руки.
Так значит, Бренда была его матерью, и это про нее упоминала Солнышко в тот день в
пустыне.
– Она использовала меня в качестве приманки, думаю, именно так в итоге назвала это
полиция. Она выяснила, что я был каким–то…мощным соблазном для определенных
мужчин, и что они захотят заплатить крупные суммы, чтобы заполучить возможность
погладить симпатичного мальчика по лицу. Потрогать его волосы. Заполучить его в комнату,
пока они… – Дилан закашлялся, и это казалось близко к тому, что он давился словами,
которые выдавливал из своего рта.
Его челюсть ходила ходуном и подрагивала, когда он
стискивал вместе свои передние зубы, а когда он наконец–то взял себя в руки, то продолжил
дальше. – Она никогда не позволяла заходить им дальше этого. Ее единственный акт
милосердия ко мне, полагаю, до последней ночи…
– Дилан, ты не должен… – начал я, догадываясь к чему все шло.
