– А-а-ах… – громко всхлипываю от удивления и безнадёжности своего катастрофического положения.
Чувствую, как заливаюсь пунцовой краской от ощущения близости его дыхания и внушительных размеров желания, что упирается в мою чувствительную, ноющую плоть.
Время будто застывает, пока мы неотрывно смотрим друг на друга, а воздух вокруг нас становится плотным, опутанным электрической сетью, где в любой момент может произойти короткое замыкание.
Я не знаю, о чём думает Адам, но в моей голове затевается жестокая вакханалия: непристойные мысли с ним в главной роли вертятся непроглядным, мутным смерчем, разметая всякую возможность увидеть просвет.
– Вот же дьявол, а ты хороша: так невинно краснеешь, что не знал бы я наверняка, где ты работаешь, никогда бы не поверил, – выдыхает он, едва касаясь тыльной стороной ладони моей влажной, но пылающей щеки.
Ему не понять, что к чрезмерному мужскому вниманию, ответному возбуждению и чувственным прикосновениям привыкла только «Аннабель».
Я же никогда в жизни не испытывала на себе взаимного влечения.
Всегда была в тени других и только наблюдала, как Остин раздаёт себя всем вокруг. Всем, кроме той, что готова душу дьяволу продать, лишь бы получить в ответ его любовь и хотя бы долю того желания, что сейчас источает Адам.
– Отпусти! – умудряюсь сипло повторить, как заезженная пластинка, несмотря на жизненную потребность вкусить удовольствий, что обещает доставить мне его пламенное тело."
"– Ты сейчас не просишь по-настоящему, – хрипло шепчет он, одной рукой зарываясь в мои мокрые волосы, второй – проводя большим пальцем по линии нижней губы, и, клянусь, заставляет меня испытывать те же прикосновения там, где хочу ощутить его огромную твёрдость.
Он больше не удерживает меня, я сама от него не отхожу. Просто не могу больше найти в себе сил сделать это. Должно произойти грёбаное чудо или, наоборот, вселенский апокалипсис, чтобы суметь удержать меня от крайней необходимости впиться в его губы.
– Прошу тебя…
– Что ты просишь? – Не сводя с меня глаз, всего на миг он касается родинки и возвращается обратно к губам.
Надавливает пальцем, заставляя их раскрыться и, слегка смачивая слюной, размазывает по контору. И по зияющим безднам его черных глаз, в которых растекается похоть, я понимаю, что в этот момент он представляет, как делает нечто подобное совсем другой частью своего тела.
Но не это пугает меня до остановки сердца. А то, что я сама вовсе не против поглотить его до самого горла, с полной самоотдачей пробуя на вкус.
