В тени пирамид

Молочные абажуры ламп располагались по всей длине стен, но их заправили керосином, а не маслом. От этого они коптили потолок.

Будущий драгоман занял место согласно небольшому серому бумажному прямоугольнику со штампом. Прямо перед его глазами возвышались сцена и уже знакомый синий занавес с тяжёлыми кистями. На нём виднелись театральные маски, очертания каких-то африканских пальм, средиземноморских кипарисов и павлинов. Пахло дорогим табаком, парфюмами, керосином и пылью.

Прозвенел первый звонок. Зал почти собрался.

Публика – сплошь зажиточная и просвещённая. Чиновники в парадных мундирах, купцы, чёрные фраки и сюртуки интеллигенции, дамы в вечерних нарядах и старушки в шляпах со страусовыми перьями, вероятно, помнившие ещё 1837 год, когда по Большой Черкасской проехала карета государя императора Николая I.

Вся городская власть устроилась в партере с седьмого по одиннадцатый ряд. Уклон пола под первыми шестью рядами был сделан неверно, и потому зрителям этих мест приходилось постоянно задирать голову, отчего уставала шея.

Горожане знали об этом промахе архитектора Ткаченко и на неудобные места билеты не брали. Другое дело – приезжие. Они сразу же попадались на удочку, стараясь оказаться как можно ближе к сцене. И, глядя на них, любому местному театралу становилось понятно, что на спектакле присутствуют гости Ставрополя. Всего имелось два яруса лож, а в третьем была устроена галерея.

Клим отлично видел оркестровую яму. Одно место среди музыкантов струнной группы оставалось незанятым.

Если судить по тому, что альты, виолончели, контрабас и одна скрипка находились на месте, то оставалось предположить, что не хватает одного скрипача, поскольку второй уже начал канифолить смычок. Зато парный состав деревянных духовых (две флейты, два гобоя, два кларнета и два фагота) был в полном составе, как и медные (две валторны, две трубы, две литавры, тромбон и туба). Музыканты разыгрывались, но дирижёр и директор театра о чём-то взволновано переговаривались, находясь рядом с пустым местом скрипача.

Зрители откашливались и шелестели афишками, предвкушая увидеть комическую оперную феерию Робера Планкетта. Прошло пятнадцать минут, но второго звонка не давали. По зале пронёсся ропот. Клим видел, как дирижёр что-то объяснял второй скрипке, указывая на раскрытые ноты на пюпитре, и музыкант, соглашаясь, послушно кивал в ответ.

Наконец прозвучал второй звонок. Степенные капельдинеры начали тушить лампы, и послышался шёпот одобрения публики.