Я слушала Саню затаив дыхание и почему-то очень чётко представляла себе Гришеньку — кроткого мальчика в очках и холщовой рубахе, которого не трогают даже собаки-людоеды.
Чувствуя страшную развязку Саниного рассказа, я всё-таки спросила:
— И что случилось с Гришенькой?
Санино лицо болезненно сморщилось. Она распахнула форточку, впустив в комнату свежий воздух.
— Расстреляли Гришеньку. В тот день, когда арестовали отца Макария, схватили и Гришеньку. Увезли в лес и там убили. На посёлке и не знали бы, куда парень пропал, если бы один полицай по пьянке не проговорился.
Ходят слухи, что Гришеньку так пытали, что на нём живого места не было. Кто похоронил Гришеньку и где — неизвестно. Я думаю, партизаны тело унесли, а может, звери утащили. — Саня резко развернулась и громко воскликнула: — Понимаешь, фашистов надо уничтожать! Без жалости всех под корень, как сорную траву. Они не люди!"
"Я не нашлась что ответить Сане, хотя очень хотелось поделиться своим, наболевшим, что вместило в себя реки крови, вылитые на землю моими руками, и груды простреленных насквозь гимнастёрок, и ватники, снятые с погибших бойцов.
А ещё рассказать о танкистах в горящем танке, и о Рустаме, навечно вросшем в минное поле.
Я подняла голову:
— Знаешь, чего я боюсь?
Саня вопросительно подняла брови:
— Чего?
— Того, что о них, обо всех погибших, забудут. Пройдёт пятьдесят, семьдесят, сто лет после Победы, война станет строчкой в учебнике, и никто не вспомнит о мальчике Гришеньке или об отце Макарии, обо всех без вести пропавших.
— О Гришеньке не забудут, — твёрдо сказала Саня. — Такое грех забывать! — Она достала из кухонного шкафчика несколько варёных картошин и краюху хлеба: — Давай поедим, а потом ты честно скажешь, куда тебе надо. Я незаметно проведу тебя по посёлку.
* * *Как назло, сегодняшняя ночь выдалась на редкость лунной. Рассеянный лимонный свет золотистой пеленой укутывал кроны деревьев и крыши домов, дощатый мостик через речушку Лапу и здание бывшего сельсовета под флагом с фашистской свастикой.
В прохладной тишине майского воздуха каждый звук падал на землю звонким металлическим шариком, и нам с Саней приходилось красться, как кошкам, то и дело останавливаясь и припадая к земле.
— Тише! Присядь на корточки и замри, — еле слышно шепнула Саня.
Я послушно выполнила приказ, вминая колени в рыхлую почву. Мы сидели между капустных грядок на чьём-то огороде и слышали лающую громкую немецкую речь неподалёку от нас.
