Это значит, что он бы очень постарался найти те решения, которые устроили бы их двоих.
Если бы Родерик мог, он бы сейчас с огромным удовольствием налил в бокал остаток вина и выпил. Или нет, он бы взял в баре бутылку славного тульского полугара, сел бы в кресло и пил рюмка за рюмкой. И, наверное, даже закурил, чего не делал ни разу за прожитую жизнь. Хотя нет — всё это очень глупо. Мысли путались. В них примешивались совсем уж человеческие желания, и с ними было тяжело разобраться, но во всём этом беспорядке яснее всего проступало сожаление, что он, увы, не человек и у него нет физического тела.
Тело… Серый маг задумался об этом, и на ум пришли кое-какие интересные соображения.
* * *
Я долго не мог понять, что со мной. По телу по-прежнему блуждала боль, и не хотелось открывать глаза. Вообще не хотелось выходить из сна, но разум уже пробудился и пытался сложить картинку недавних событий из кусочков воспоминаний."
"Арахна… Ну, да была эта паучица. Кстати, она превращалась в женщину и весьма красивую: рыжеватые волосы, милое лицо и опасный взгляд.
Когти, очень длинные, способные проткнуть едва ли не насквозь. Гера… при мысли о ней боль стала сильнее. Причём резко. Гера? А кто вообще я? Астерий… Нет, это понятно, я — Астерий. Но в чьём я теле? Раз я чувствую такую боль, то должно быть тело. И это тело… Это тело графа Елецкого. Я был в нём.
И тут я вспомнил всё. Всё вплоть до последнего мгновения, за которым меня поглотила тьма. Перед её окончательным торжеством я видел лишь свои руки.
Обуглившиеся. Через трещины в сгоревшей чёрной коже сочилась моя кровь.
Я пошевелил руками. Ну, да, я чувствовал их. И чувствовал боль в пальцах, ладонях — она была приятна. Нет, я не мазохист, но может быть и вы когда-нибудь поймёте, что боль может быть приятной, особенно в тот момент, когда она говорит, что с вашими руками или иными частями тела всё не так уж плохо, как могло показаться.
Глаза я открыл. Они смотрели на белый с розовым оттенком потолок, на котором ближе к центру будто из облаков проступала роспись: величественный лес, горы вдали и бегущий олень.
В огромное окно доносился щебет птиц и шелест листвы в лёгком ветерке. Где же я? Дом Асклепия на Старолужской или на проспекте Победы? Там большой сад. Но вряд ли там столько птиц и такие роскошные палаты. Я оторвал голову от подушки, привстал, поглядывая на свои руки — они были обёрнуты белой тканью, но не бинтами, и лицо… на нём тоже что-то было. Что-то вроде маски.
