Ведьмины тропы

Сусанна плакала, Феодорушка плела венки, а Степан просил ее смириться, прижимал к груди и вновь отстранял от себя, но не для того, чтобы уйти. Он впивался в лицо ее сине-серыми, словно грозовое небо, глазами, и от взгляда его, тревожного, испуганного, в груди становилось жарко…

Аксинья, пробудившись, поняла, что по лицу ее текут слезы. И со стыдом вспомнила, как жаждала утешения в его объятиях, как вдыхала его знакомый запах, как шептала: «Увези меня отсюда, волк». Она так устала за эти седмицы. Жженная палачом спина пылала под одеянием из грубой шерсти, руки впитали запах смерти и потрескались.

Нельзя, нельзя думать о Степане. Во сне не углядела, а за его спиной плясала молодая жена. Не прижмет к себе вовек. Постригут ее в монахини, и сгниет здесь, среди черных птиц и молитв, ее лесная вольница.

Пустоболотово… Что за вранье? Степан ворчал, точно старая бабка. Сорок верст до скита казались безделицей. На жеребце южных кровей, горячем, резвом – и оглянуться не успеешь, как домчишь от Соли Камской до скитниц.

Однако ж болотца оказались не пустыми. Недавний ливень насытил их, расквасил дорогу, устроил озера там, где надобно проехать. И Степан с тремя казачками вязли на каждом повороте, ругали дрянные гати, спешивались, жалея лошадей, зачерпывали воду в сапоги и вновь ругали дороги.

Длинные майские дни стали подспорьем: к деревушке подобрались при свете луны, отогнавшей подальше лохматые тучи. Те клубились над лесом, но дальше лезть не смели.

– Стоять! – окликнул их скрипучий голос.

Разглядев людей небедных, служилые смягчились и рассказали все обстоятельно: и про мор, и про то, что велено стоять здесь, и как шалаши из сосновых лап промокли под ливнем, и прочие маетные подробности службы.

Когда Степан показал письмецо с печатью государя, они лишь пожали плечами:

– Пускать никого не велено.

Добросердечные служилые предложили приют и стол. Казачки, словно голодные псы, рвали зубами мясо, а Степан хлебал варево с пшеном и вздыхал.

Степан их не слушал. Где-то там, за кострами, за семью заслонами, монастырскими стенами, молебнами за упокой и во спасение от моровой язвы была она – знахарка, ведьма, его строптивая Аксинья. И он молился, лишь бы хворь и прочие испытания ее пощадили.