Ведьмины тропы

Белобровый наглец без всякого стеснения постучал по деревянной руке, присвистнул и сказал иным голосом:

– По рукам ударим завтра. Ежели будешь добр… А на ноцлег у тебя устроимся. Не откажешь, друг?

«Серый волк тебе друг», – чуть не молвил Степан, а потом кивнул. Не убудет.

Еремеевна поджимала губы, но вслух говорить не смела. Кто ж будет худое сказывать про хозяина? Да и то, намучился он, сердечный, за последнее время.

Анна Рыжая поглядывала на нее, вздыхала – о чем, обе и так понимали, с самой весны обе служанки, старая да молодая, вели хозяйство в полном согласии.

Анна орудовала ножом, точно решила искромсать все подчистую. Не верила она Строганову, когда тот забрал в дом синеглазую Нютку, не верила, когда пригрел Аксинью и предложил ей место подле себя, не женой, не служанкой, Бог весть кем. Слишком статный, слишком громкоголосый и самоуверенный, он казался Анне Рыжей притворщиком. Да кто ж она такая, чтобы советовать что-то Аксинье, знахарке многомудрой?

Многое с той поры поменялось.

Хозяин относился к дочкам с такой лаской, что сердце стонало – от тоски по своему батюшке, Георгию Зайцу. Хозяин бросил ради знахарки молодую невесту и богатства, о том талдычили казаки. И казался безумным сейчас, пытаясь вызволить Аксинью из монастыря, – а кто ж оттуда вызволит? Невест да жен у Бога не забирают. И какое-то теплое чувство, не в обиду милому мужу, поселилось в ее сердце. Уважала она Хозяина, хоть и был он беспутним. А что ж от мужика ждать?

Сейчас Еремеевна и Анна Рыжая резали хлеб огромными ломтями, наливали квас, раскладывали на блюдах сохатину и белорыбицу.

Белоголовый купец и его люди бесчинствовали. Упившись вина, кидали костями в собак, горланили похабные песни про вдовиц.

– Соцны бабы, – гоготали люди архангелогородца, когда Анна и Маня приносили яства, расставляли ладом на длинном столе и, боясь раскинутых пьяных рук, спешно покидали трапезную.

Анна понесла большое блюдо с окороком, застыла в дверях да поглядела на хозяина.

– Это ж срам, – не выдержала Анна, вернувшись в стряпущую, а Еремеевна лишь вздохнула.

Белобрысый что-то говорил, смеялся, показывал большие неровные зубы, ел за троих, пил за четверых, бранился и так надоел Степану, что тот готов был придушить его к полуночи.