Ведьмины тропы

Какой бес попутал, какая кикимора сбила с дороги, когда решил он продать мамотову кость архангелогородцу? Отец сказывал, и он накрепко запомнил ту присловицу:

– Богатый ум купит, убогий и свой бы продал, да не берут.

Викентий свой ум утопил.

После пяти чарок вина Степан уже не замечал гостей. Забыл он и про епитимью, наложенную еловским священником. Думал об одном: как вывести на ровную тропу жизнь да не оступиться. Знахарка, заточенная в обители среди черных птиц, глядела на него каждую ночь печальными глазами – он таких и не видал у нее.

Радостные, злые, возмущенные, удивленные – за годы, что прожили вместе, видал всякое. А здесь она не ярилась, не звала обманщиком да предателем, просто глядела. А потом сон уводил ее на другой берег.

А на днях пришло письмецо, прокарканное теми черными птицами. Читал: «Отступись от меня», топал ногами, точно несмышленый отрок. Раз за разом перебирал пути-дороженьки.

Батюшке поклониться – обзовет псом паскудным и отправит восвояси.

К воеводе ходил, к родичам ходил, целовальника подкупал.

Один святоша остался, что наверху сидит. Сказывали, нужно ему пожертвование немалое. Продаст зубы земляной крысы архангелогородцу, положит серебро в ларь освященный, станут звать его благодетелем и, глядишь, отпустят его ведьму из обители.

Его казачки братались с людьми Викентия, подпевали архангелогородцам, и вино лилось в глотки и на стол.

Потом все утонуло в смехе и скабрезностях. А Степан сквозь дурман вспомнил северную песню: тот молодой боярин посадил жену на струг и отправил по реке с пожеланием вернуться.

Желание скрутить в рог парочку гостей стало еще острее. Но тут же всплывало в голове: мамонтов зуб, торговый ряд, серебро, и желание уходило.

Давно закатилось солнце за речку, ночные птахи уже спели третью песню, а гости и не думали затихать. Старая Еремеевна не пускала молодух в трапезную, относила яства сама, обзывала худыми словами, среди коих «кобели проклятые» было самым мягким. В таком гневе Анна ее давно не видала.

– Иди к деткам, вдруг Дуне худо станет, – устало сказала старуха.

И на лице написаны были все ее немалые года.

Анна забрала большой, покрытый испариной кувшин с квасом, посреди ночной духоты всякий глоток его – счастье. В сенях плясала темнота, из трапезной доносился бесовский смех, и Анна вздрогнула. Давно ли сделалась такой пугливой, раньше не боялась ночи.

Дуня носила второе дитя, и срок должен был наступить скоро. Ее первая дочка прожила лишь несколько дней и, крещеная, ушла на небо к ангелам.